Aleks Kraas – Астрея (страница 5)

— Брут? — спросил Корсаков, хотя знал ответ.

Алекса опустилась рядом с телом, которое еще минуту назад было здоровым, сильным мужчиной. Теперь это была размолотая груда мяса и сломанных костей.

— Мертв. Фостер — тоже. И... — она оглянулась. — Где Беккер?

Беккер, молодой механик, который шел в хвосте группы, исчез. Его не было среди живых, и его тело не валялось рядом с убитыми. Только кровавый след, ведущий в кусты.

— Он побежал, когда началась атака, — сказал один из контрактников. — Я видел. Он побежал в лес.

— Один, без оружия, — закончил Торрес. — В джунглях, где каждое растение размером с дом.

Корсаков закрыл глаза. Их было сорок три час назад. Теперь — сорок один. И один пропавший без вести.

— Мы не можем его искать, — сказал он, открывая глаза. — Тварь могла быть не одной. Возвращаемся в лагерь.

— Что? — Райан вскочил. — Капитан, мы не можем бросить человека!

— Мы можем. И мы должны. Если мы полезем в эти заросли, нас перебьют по одному. Беккер сделал свой выбор. Сейчас наша задача — доставить в лагерь воду и тех, кто остался в живых.

Никто не спорил. Они молча забрали тела Брута и Фостера — не потому, что это было разумно, а потому, что оставлять товарищей на съедение местной фауне значило потерять последние остатки человечности.

Похороны состоялись в сумерках.

Корсаков приказал выкопать две могилы в стороне от лагеря, подальше от жилых отсеков. Люди копали монтировками и руками, потому что лопат у них не было. Земля оказалась черной, жирной, и от каждого удара из неё поднимался сладковатый запах.

Когда тела опустили в ямы, кто-то — кажется, Лейла — попытался прочитать молитву. Но договорить она не успела. Потому что земля начала двигаться.

— Что... — начал Торрес.

Черный грунт запульсировал, словно живое существо. Из стенок могилы выросли тонкие корешки, белые как молоко, и начали обвивать тела. Корешки впивались в ткань комбинезонов, в кожу, в глаза, в раскрытые рты. И тела начали... таять.

— Уберите их! — закричал кто-то.

— Стойте! — Алекса выставила руку, преграждая путь. — Не трогайте! Это — сапрофиты. Местная почва перерабатывает органику за минуты. Если вы коснетесь этой жижи, она начнет переваривать и вас.

За три минуты от двух здоровых мужчин не осталось ничего. Ни костей, ни зубов, ни даже металлических имплантов — все растворилось в черной почве, которая после трапезы стала еще чернее и еще жирнее.

На поверхности остались только две вмятины, быстро затягивающиеся мхом.

— Вот такое у них здесь погребение, — тихо сказал Торрес. — Ни креста, ни камня.

— Это не погребение, — ответил Корсаков, отворачиваясь. — Это жатва.

Ночь наступила снова. Два солнца ушли, оставив людей в темноте, подсвеченной только биолюминесцентными грибами и бледными звездами, которые наконец-то показались в разрывах крон.

Корсаков сидел у аварийного люка, проверяя плазменный резак. Пальцы все еще дрожали — от перегрузки, от адреналина, от того, что он чувствовал себя мясником, а не капитаном.

Алекса села рядом, не спрашивая разрешения. Она принесла две кружки подогретой воды — единственное, что они могли пить.

— Вы отлично стреляли, — сказала она.

— Этого недостаточно.

— Ничего не достаточно. Мы здесь чужие. Мы не знаем правил этой планеты. Но мы учимся. — Она помолчала. — Илья.

Она назвала его по имени. Впервые. Не «капитан», не «сэр». Просто — Илья.

Он повернулся к ней. В темноте её лицо было бледным, губы — чуть припухшими от удара о землю, когда он её отшвыривал. Глаза — серые, как сталь, но сейчас в них не было льда.

— Ты мог меня убить сегодня, — сказала она тихо. — Когда отбросил в сторону. Я ударилась головой о корень, могла сломать шею.

— Но не сломала.

— Нет. Потому что ты знал, куда кидать. — Она подвинулась ближе, и он почувствовал тепло её плеча. — Ты всегда знаешь, куда кидать своих людей?

— Стараюсь.

— А себя? — она коснулась пальцами его руки, сжатой на рукояти резака. — Ты знаешь, куда кидаешь себя?

Корсаков не ответил. Он смотрел в темноту, где за пределами света фонарей кто-то тяжело дышал и, может быть, ждал. Алекса переплела свои пальцы с его — холодные, дрожащие пальцы человека, который тоже боится, но не показывает.

— Я не буду сегодня к тебе приставать, — сказала она с кривой усмешкой. — Не для того. Просто... не умирай, Илья. Если ты умрешь, эти сорок человек превратятся в корм через неделю.

— Лестно.

— Это не лесть. Это факт. — Она отпустила его руку, встала, и на секунду замерла, наклонившись так близко, что он чувствовал её дыхание на своей щеке. — Будешь жив — получишь награду. Обещаю.

И она ушла, бесшумно ступая по мху, оставив Корсакова одного с пульсирующей болью в старом ребре и странным, неуместным теплом в груди.

Он посмотрел на небо, где среди незнакомых созвездий медленно плыла серебристая точка — «Астрея». Восемнадцать месяцев. Или меньше, если повезет. Или никогда.

За спиной кто-то застонал во сне. Где-то в джунглях завыла ночная тварь. А Корсаков взял плазменный резак, проверил заряд и вернулся на пост. Потому что у капитана нет права на слабость.

Даже когда ему обещают награду.

В живых — 41 человек.

Глава 4: Синдром Робинзона

День 7. Лагерь «Стрела»

Через неделю после крушения люди перестали быть людьми.

Это не случилось в одно утро — трансформация шла постепенно, как нагноение под старой повязкой. Кто-то перестал мыться, кто-то начал разговаривать сам с собой, кто-то украл чужую порцию пайка и не почувствовал стыда. Но настоящий распад начался, когда психолог Сабрина Монро вышла из тени и заявила свои права на власть.

— Они нуждаются в порядке, — сказала она Корсакову на шестой день, когда он проверял запасы. — Не в военном, нет. В эмоциональном. Женщины боятся мужчин, мужчины боятся темноты, дети плачут по ночам. Я могу это исправить.

— Каким образом? — спросил Корсаков, не поднимая головы от планшета.

— Индивидуальная работа. Групповые сеансы. У меня есть методики снятия стресса, проверенные на долгих перелетах.

— Делай. Но без глупостей.

Сабрина улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то принесла ей звание лучшего корпоративного психолога «Астреи». Ей было тридцать, выглядела она на двадцать пять: длинные черные волосы, фигура, которая не стеснялась облегающей униформы, и глаза цвета темного шоколада, которые умели смотреть так, будто ты единственный человек в комнате.

Корсаков не знал (или не хотел знать), что улыбка Сабрины была оружием. И она только что выбрала цель.

Они установили временный распорядок. Утром — работы по укреплению лагеря: сбор обломков, очистка территории от светящихся грибов (Лейла выяснила, что их споры вызывают галлюцинации). Днем — разведка или охота. Вечером — ужин из пайка и тощих кореньев, которые Алекса объявила условно съедобными после получасовой варки.

И после ужина — «час психологической разгрузки» в отдельной капсуле, которую Сабрина оборудовала из герметичного спального модуля.

Именно туда она пригласила Райана на седьмой день.

— Пилот, — позвала она, когда он проходил мимо. — У вас усталый вид. Зайдите на десять минут, это поможет.

Райан усмехнулся. Он не был наивным — за свою жизнь на флоте он видел таких «психологов» десять раз. Но Сабрина была красива. А семь дней без женщины, под постоянным страхом смерти, превращают любого мужчину в животное.

— Десять минут, — согласился он.

Капсула оказалась тесной — два на два метра, с мягкими стенами, обитыми звукоизоляцией (раньше здесь перевозили особо ценные грузы). Сабрина зажгла единственную лампу, дававшую тусклый желтый свет, и постелила на пол спальный мешок — единственное мягкое место во всем лагере.

— Садитесь, — сказала она, садясь напротив. — Расскажите, что вас беспокоит.

— Серьезно? — Райан хмыкнул. — Вы хотите список в алфавитном порядке или хронологический?

— Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и вспомнили что-нибудь хорошее. Земное. До всего этого.

Райан закрыл глаза. Хорошее. Он вспомнил, как водил старый мотоцикл по берегу океана на Гавайях — ветер в лицо, запах соли, девушка сзади, прижавшаяся к спине. Девушку звали… как её звали?