Алекс Коваль – Счастье с доставкой на дом (страница 41)
Обидно, что я снова повела себя, как последняя дура.
Сторонилась, сторонилась и все равно… полюбила.
Влюбилась, как последняя идиотка!
Не знаю, как так быстро, но я успела привязаться к этому человеку и душой, и телом, и теперь… больно. Поистине никакая физическая боль не сравнится с душевной. Когда выкручивает, когда ломает, когда дышать не можешь, стоять не можешь, сидеть не можешь. Когда от желания услышать его голос – ломка. От желания обнять – лихорадит.
Ужасно. Любовь – это ужасно.
Но это хороший урок. По крайней мере, теперь я знаю, что те чувства, которые были у меня к Эдику, ни на йоту не близки к тому, что творится у меня в душе сейчас.
– Ты хочешь, чтобы я ушел? – наконец-то говорит мужчина.
Я отвожу взгляд. Невыносимо ему в глаза смотреть. Там слишком много невысказанных слов.
– Мы обещали детям праздничный ужин, – шмыгнула я носом. – А потом… – поежилась. Неожиданно будто холодом обдало.
– Ма-а-ам, – залетел на кухню Лев. – Ты зачем откр-р-рыла наше письмо? – возмущенно топнул ножкой мой мужчинка.
– Нельзя смотреть, ма-а-ам, а то не сбудется! – нахмурилась Маруся, заползая на стул и стаскивая со стола письмо, тут же пряча его в конверт.
– Простите, мои хорошие. Оно случайно выпало, – нагло соврала я, потрепав светловолосые макушки.
– Ты что, плачешь, мам? – схватился за мою ладонь Левушка.
– Нет, сынок. Просто… лук резала.
– Кусучий?
– Да, Марусь. Давайте, кладите конверт под елку и будем ужинать. Уже все готово.
Дети унеслись к елке, мы с Ромой еще разок хмуро переглянулись и, больше ни говоря друг другу ни слова, начали наводить на кухне порядок и накрывать на стол.
Между нами снова образовалась гигантская пропасть. На этот раз, похоже, раз и навсегда.
Ужинали мы молча.
Дети активно орудовали вилками, копошась в горячей поджаренной курочке. А мне же кусок в горло не лез. Рома тоже вяло ковырялся вилкой в тарелке, в итоге вообще ее отставив. Молча упер локти в стол и смотрел. То я ловила его взгляд на себе, то на синичках. Вторые к концу ужина уже начали клевать носиками. Устали, переутомились, для них это был длинный и насыщенный на эмоции день.
Поэтому, как только Лев с Машей поели, я загнала их в ванную умыться. Переодела в их любимые пижамы и пошла укладывать спать. Как только дети задремали, я услышала, как входная дверь тихо закрылась и ужасно громко в тишине квартиры щелкнул замок.
Рома ушел.
Рома
Паршиво как-то.
В целом и в частности.
День, который начинался шикарно, закончился полным крахом. Ситуация вышла из-под моего контроля. Я стремительно терял все опоры под ногами, впервые в жизни не зная, какой найти из этого всего выход.
Я понимаю Ладу. Каждое ее слово. Каждое ее опасение. Понимаю. Поэтому и мысли нет осуждать ее за все сказанное. Просто даже не думал, что все может обернуться такой привязанностью детей. Обмануть их ожидание – это последнее, чего бы мне хотелось.
Ну, и в комплекте ко всему прочему дерьмово то, что сам я об этом не подумал. Совершенно. Ни одной мысли не проскочило о том, что то, что для меня обыденно, для мелких – важно. Это делает меня отъявленным эгоистом. Серьезных отношений у меня в принципе, как таковых, не было, а уж тем более отношений с женщиной, у которой есть дети. Все, что я делал и продолжаю делать по отношению к синичкам, это из чистого желания видеть их счастливые, довольные моськи. Я привязался. Прикипел. К ним всем. Никакого коварства или притворства. Как я Синичкиной и озвучил: я просто живу. Сегодняшним днем, этим мгновением. Не думаю, не загадываю, не строю планов. И если всю мою жизнь эта стратегия удачно работала, то тут все пошло под откос. И теперь детское письмо перед глазами стоит. Все. От первой до последней строчки.
Папой.
Отцом.
Которого у меня никогда не было.
Я, блин, даже не знаю, каково это – быть батей!
И это, мать твою, слишком ответственно.
То, что Лев с Марусей отказались от игрушек и конфет в мою пользу – высшая степень доверия детей. Доверия, которое я совсем не заслужил.
В общем, паршиво.
Слишком большое сосредоточение “паршиво” на один вечер.
Настроение после разговора улетело в бездну. Ужин комом в горле стоял, хотя это было самое вкусное, что я вообще ел в своей жизни, но в нынешнем состоянии и кусок в глотку не лез. Тишина угнетала. Даже дети и те, видя настроение взрослых, молчали. Работали вилками и уминали за обе щеки приготовленный матерью ужин.
Я же смотрел на семейство Синичкиных, задаваясь одним вопросом: а я им вообще нужен? Та ситуация, где уже есть настоящая семья. Семья, в которую я слишком быстро, слишком неожиданно и слишком резко ворвался. У них свой отдельный мирок, в котором, если я хочу задержаться, надо учиться играть по чужим правилам. И это совершенно точно должно быть желание ни на день, два или год. Это должно быть взвешенное, взрослое, адекватное решение. И точно я не могу его принять сиюминутно. Синичкина свою позицию озвучила. Дальше решение всецело за мной.
Это, мать его, полностью перевернет весь мой жизненный уклад. Принципы. Распорядок. Это жизнь с оглядкой на мнение кого-то. Готов ли я к этому?
Не знаю. Честно. Пока не знаю. Эмоции еще не улеглись. Слишком все подвешено. Я знаю только то, что рядом с ними мне хорошо. Я чувствую себя “дома”. Дома, которого у меня никогда не было.
Я хочу быть с ними!
Что это? Любовь? Готовность взять на себя ответственность? Готовность строить семью? Я, черт побери, не знаю, и это бесит! Я все всегда в своей жизни “контролирую”. Но тут… чувствую себя беспомощным тюфяком.
Когда Лада ушла готовить детей ко сну, а после и укладывать, я молча прибрался на кухне и загрузил посуду в посудомойку. Выждав момент, когда Лев с Машей уснули, собрался и так же молча ушел. Закрывая за собой дверь квартиры, словил премерзкое чувство конкретной неправильности момента. Но, черт возьми, мне нужно было проветрить голову и привести в порядок мысли.
На улице подмораживало. Снег скрипел под ногами.
Я вышел из подъезда, выпуская облако пара изо рта. Никогда не курил, но сейчас захотелось. Руки зачесались.
Поднял глаза вверх, пытаясь разглядеть окна восемнадцатого этажа. Света в квартире нигде не было. Уже хотел отвернуться, но заметил промелькнувшую тень. Может, конечно, мне показалось, но в темном окне появился силуэт.
В груди садануло. Да так, что дыхание сперло. По самому больному.
Плотнее запахнул пальто, накручивая на шею шарф, вспомнив про Ладино “простынешь”, и нашел в себе сил отвернуться. Двинулся к машине. Сметая с ручки навалившийся снег и забираясь в промерзший салон. Холодно. И не пойму: то ли снаружи, то ли внутри.
И вот какая штука: в доме есть подземная парковка. Почему я вспомнил об этом только сейчас? Наверное, потому что мозг пытается вытаскивать и генерировать любой бред, лишь бы не думать о том, что, возможно, своим уходом я совершаю самую дурацкую и огромную ошибку во всей своей никчемной жизни.
Не дожидаясь, пока машина прогреется, я срываюсь с места. Еду по заснеженным полупустым улицам, особо не топя. В полнейшей тишине. Прокручиваю, как мазохист, сегодняшний вечер и разговор с девушкой и чувствую, что чем дальше, тем больше начинаю закипать. Вспомнив, с чего вся эта херня началась, и понимаю, что на смену пустоте приходит злость. Быстро заполняет полную раздрая душу. Звенящая от напряжения. Раздирающая на части. Злость на Ростовцева, который, тварь такая, посмел сунуть свой нос совершенно не в свое, мать его, дело!
Вылез, как черт…
И нет, я вполне осознаю, что этот разговор с Синичкиной рано или поздно все равно бы состоялся, а гребаная “недосвадьба”, брошенная Ростовцевым, стала всего лишь спусковым крючком, но он не имел никакого права трепать своим длинным языком.
Женить меня собрался?
На сестре?
Скотина.
Ухмылка слетает с губ.
Еще пять лет назад ему на хрен этот брак был не нужен. Так что же поменялось? Я вдруг стал желанным гостем в их доме, с чего бы это? Активы семьи поистрепались? Стеф начудила? Какую игру ведет эта семейка?
В любом случае, как бы там оно ни было, просто так я это оставить не могу. Ростовцев слишком заврался и зарвался. Друг? Видать, из тех друзей, которые только в лицо улыбаются, а при любом удобном случае всадят в спину нож и даже не моргнут.
Гад. А я слепой идиот, потому что столько лет этого не замечал.
Квартал…
Меня уже подбрасывает.
Еще квартал…
Руки на руле сжимаются.
Поворот на светофоре…