Алекс К. Уиллис – Сбежавшие из ада (страница 8)

«Неважно. Он никому не отдавал. Считал это слишком личным. Но я подумал, что вы поймете.»

«Я понимаю. Слишком хорошо понимаю. Это больно.»

«Да. Но это честная боль. Как перелом. В ней есть своя чистота.»

И так началось. Их общение не было похоже ни на что из ее опыта. Оно не имело ритма свиданий, не укладывалось в схемы «ухаживания». Оно возникало спорадически, как вспышки той самой переменной звезды, и всегда было наполнено до краев. Он присылал отрывки — то ли свои, то ли чужие, она так и не поняла. Фрагменты о космонавте, который в невесомости забыл, как плакать, и слезы скапливались у него в глазницах, мешая смотреть в иллюминатор. О девушке, вычислявшей по звездам не координаты, а вероятность того, что ее бросивший возлюбленный когда-нибудь посмотрит на то же самое созвездие. Каждый текст был маленьким, совершенным устройством для вызывания тихой катастрофы в душе. И каждый раз после прочтения она чувствовала себя одновременно опустошенной и наполненной, как после долгого, очищающего плача.

Через неделю он позвонил. Голос в трубке показался еще более реальным, еще более близким.

— Мария. Есть один человек. Он сторож в городском планетарии. Старый друг. Иногда он пускает меня… после всего. Когда там никого нет. Хотите увидеть, как выглядит вселенная, когда на нее не смотрят посторонние глаза?

Она хотела. Больше, чем когда-либо чего-либо хотела.

Он встретил ее у служебного входа ровно в полночь. Старый сторож, морщинистый, как печеное яблоко, молча кивнул и пропустил их внутрь. Они прошли по темным, тихим коридорам, пахнущим старым деревом и пылью. И вот они в зале. Полная, густая, бархатная темнота. Шуршание их шагов по ковру казалось кощунственным.

— Садитесь, — тихо сказал Лев. — Ложитесь, если хотите.

Она опустилась в одно из кресел, откинула спинку. Где-то щелкнул выключатель, и над ними, медленно, бесшумно, зажглось небо.

Но это было не то небо, что показывали днем школьникам. Не было закадрового голоса, не было ярких стрелочек. Звезды зажглись все разом — тысячи, миллионы точек. Сначала хаотично, а потом, по мере того как глаза привыкали, проступали знакомые очертания: Млечный Путь, раскинувшийся серебряной рекой, темные провалы туманностей.

— Вот, — его голос донесся из темноты рядом. Он лежал в соседнем кресле. — Теперь смотрите не на созвездия. Смотрите между ними. На черноту. На ту самую ткань, на которую они нашиты.

Она смотрела. И постепенно чернота перестала быть просто отсутствием света. Она стала глубиной. Бездной. Бесконечно сложной, плотной, живой материей. Звезды были не главными героями, а случайными иголками, воткнутыми в эту тьму.

— Мой брат, — сказал Лев так тихо, что слова почти потонули в тишине. — Младший. Он умер, когда мне было семнадцать. Лейкемия. Последние недели он почти не спал. Боялся, что проспит что-то важное. Я сидел с ним, и мы просто смотрели в окно. На небо. Он спрашивал: «Лёва, а там, где нет звезд, там что? Просто дырка?» Я не знал, что ответить. Теперь я знаю. Там — всё. Все возможности, все миры, которые не случились. Все его недожитые годы. Они там. В этой черноте. Я иногда вижу его лицо в очертаниях Большой Медведицы. Это, наверное, глупо.

— Нет, — прошептала Мария. Слезы текли по ее вискам и капали на ткань кресла. — Это не глупо. Это правильно.

Он рассказал ей о брате не как о трагедии, а как о факте. Как о планете, которая была в его солнечной системе и вдруг исчезла, оставив после себя лишь гравитационную аномалию, искривляющую все вокруг.

Они пролежали так больше часа, не говоря ни слова, просто дыша одним и тем же, звёздным воздухом. Для Марии это было сакральное действо. Она впустила его в самое сокровенное — в свой внутренний космос. И он пришел не как захватчик, а как тот самый, долгожданный астроном, который наконец-то говорит на ее языке.

Когда они вышли на улицу, уже светало. Серый, унылый рассвет затягивал небо, как дешевая простыня.

— Спасибо, — сказала Мария. И это было самое неполное слово из всех возможных.

— Это я должен благодарить, — он улыбнулся, и на уставшем лице эта улыбка была похожа на луч, пробившийся сквозь тучи. — За компанию в пустоте.

Он не попытался ее поцеловать. Не взял за руку. Он просто кивнул и пошел в сторону метро, засунув руки в карманы поношенного пальто. Она смотрела ему вслед, и странное чувство покоя, смешанное с щемящей тоской, наполняло ее. Он был таким же, как его тексты, — бездонным, немного печальным и абсолютно реальным. Никакого флирта, никаких игр. Только суть.

Вернувшись домой, она села за компьютер. На столе лежала рукопись того самого молодого автора, которого она открыла, — странная, дерзкая, полная жизни. Она читала ее на днях и не могла понять, в чем подвох. Теперь поняла. Ей не хватало глубины. Той самой черноты между строк. Она взяла красный карандаш и написала на титульном листе: «Слишком светло. Добавь тьмы. Иначе не видно будет звезд».

Потом она отправила Льву сканы этой рукописи, без комментариев. Он ответил через два часа. Не оценкой, а целым эссе. Разбором слабых мест, блистательными идеями, как можно исправить, куда повернуть сюжет. Его анализ был гениален. Точно таким редактором, как он, она мечтала быть сама.

В конце он написал: «Вы дарите миру чужие вселенные. Кто-то должен дарить вселенные вам. Спасибо, что позволили заглянуть в очередную. Это большая честь.»

Мария откинулась в кресле, закрыла глаза. В ушах стоял гул тишины планетария. Перед глазами — его профиль на фоне мерцающих созвездий. Она не думала о том, где он работает, кто его друзья, какая у него квартира. Эти детали казались мелкими и неважными перед лицом того, что они делили — понимания космического одиночества и тихого мужества смотреть на него, не отводя глаз.

Она была почти счастлива. И именно поэтому не заметила единственный, крошечный звоночек. За все их разговоры — о прошлом (о брате, о сгоревшей библиотеке), о будущем (о книгах, которые он «когда-нибудь» напишет, о звездах, которые она «когда-нибудь» увидит в настоящий телескоп) — он ни разу не сказал ни слова о своем настоящем. О том, что он делал вчера. Где живет сейчас. Над чем работает в эту самую минуту. Его «сейчас» было размытым, как далекая галактика, видимая лишь боковым зрением. Но Мария, ослепленная светом далекой, наконец-то найденной звезды, не смотрела по сторонам. Она смотрела только вперед, в ту точку, куда указывал его голос.

ГЛАВА 3: Реликвия

Следующие две недели стали для Марии временем странной, парящей невесомости. Мир «Орбиты» — с его бесконечными корректурами, капризными авторами и вечными вопросами о рентабельности — продолжал вращаться по своей оси, но она уже не чувствовала себя его гравитационным центром. Она была где-то над ним, на орбите, заданной Львом.

Он не был навязчив. Его сообщения приходили, как дождь в пустыне — редкие, но каждый раз наполнявшие её до краёв. Он присылал фотографии странных небесных явлений, которые сам якобы наблюдал: серебристых облаков, похожих на космических медуз, или гало вокруг луны, которое он назвал «небесным перстнем-невидимкой». Он цитировал редкие стихи про космос японских поэтов эпохи Сёва. Он спрашивал её мнение о строчке из только что прочитанной книги

Однажды вечером он позвонил и сказал:

— У меня есть что-то. Хочу показать только вам. Можно я зайду?

Голос звучал взволнованно, почти благоговейно. Мария, не задумываясь, сказала «да». Её квартира, эта стерильная витрина успеха, вдруг показалась недостойной такого визита. Она в панике сгребла разбросанные рукописи в папку, поправила диванные подушки. Бесполезная суета.

Он пришёл с наступлением сумерек. В руках у него была длинная картонная трубка от калькуляционной бумаги, потрёпанная, перевязанная бечёвкой. Сам он выглядел иначе — сосредоточенным, серьёзным, с тем самым отсветом тайны в глазах, который она впервые заметила в планетарии.

— Простите за беспокойство, — сказал он, снимая пальто. Он был в том же свитере, что и тогда, и от него пахло не парфюмом, а морозным воздухом и чем-то ещё — старым деревом, библиотечной пылью. — Я не мог не показать это кому-то. А кому ещё, как не вам?

Он аккуратно развязал бечёвку, вытащил из трубки свёрток, бережно развернул его на её огромном дубовом столе, прижав края книгами. Мария замерла.

Это была карта. Но не та, что печатают в атласах. Рукописная. Выполненная чёрными чернилами на пожелтевшей, плотной бумаге с водяными знаками. В центре — изящно выведенный круг эклиптики, усыпанный сотнями крошечных, тщательно прорисованных звёзд. Созвездия были обозначены не линиями, а пунктирными контурами, как будто художник боялся нарушить гармонию неба. На полях — латинские названия, цифры, странные, почти поэтические пометки на русском: «здесь туманность плачет», «путь одинокого путника», «сфера неподвижных снов». В нижнем углу стояла дата: «18..» (последние две цифры были смазаны) и инициалы: «В.О.»

— Это… — голос Марии сорвался в шёпот. — Это невероятно. Кто?

— Профессор Владимир Орлов, — тихо сказал Лев, не сводя глаз с карты. — Затворник, астроном-любитель, мистик. В середине XIX века он десять лет провёл в деревянной обсерватории под Вологдой, составляя эту карту. Он не столько фиксировал координаты, сколько пытался зарисовать… душу неба. Как он это видел. Он считал, что у каждой звезды есть характер. Что туманности — это мысли Бога, ещё не оформившиеся в миры. Эта карта — его главный труд. И она исчезла. Считалось, что сгорела вместе с его архивом.