Алекс К. Уиллис – Сбежавшие из ада (страница 6)

Полиция вела дело вяло. Квартира — арендована на поддельные документы. Деньги ушли через криптообменники в неизвестность. Фоторобот Алисы висел в деле, но он был бесполезен. Она была мастером превращений. Артем понимал, что её где-то «делали». Учили говорить о Хемингуэе, узнавать, какие цитаты тронут душу уставшего IT-шника, как смеяться, как показывать уязвимость. Это был конвейер. А он — просто один из винтиков, который нужно было обобрать.

Однажды, уже глубокой зимой, он по старой привычке пошёл в тот самый район, где находилась кофейня «Угол». Он не планировал заходить. Просто шёл. И увидел, что на её месте теперь сетевая пекарня. Яркая, шумная, пахнущая синтетическим ванильным кремом. Ни полок с книгами, ни запаха старой бумаги. Он стоял перед витриной, и его внезапно стошнило прямо в сугроб. Прохожие шарахались.

Дома, лёжа в темноте на своем диване, он иногда брал в руки ту самую перчатку. Он не выбросил её. Она лежала в кармане его пальто в ту ночь, и оперативники отдали её вместе с вещами. Кожа потемнела, сморщилась. Он сжимал её в кулаке, и ему казалось, что он всё ещё чувствует, как в неё вложена её, чуть меньшая, рука. Это был единственный «настоящий» артефакт от той иллюзии. Его Прошка. Уродливый, потрёпанный, но его.

Его мать приезжала каждые выходные. Готовила, убиралась, пыталась говорить о будущем. Он кивал, целовал её в щёку, но внутри был непробиваемый лёд.

Однажды, в метро, он увидел её. Вернее, спину. Такую же тонкую, в таком же большом свитере, такие же волосы. Сердце в груди остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что в глазах потемнело. Он ринулся вперёд, расталкивая людей, схватил незнакомку за плечо. Та обернулась — испуганное, незнакомое лицо. Он бормотал извинения, отступал, натыкаясь на пассажиров, пока не вывалился на какой-то неизвестной станции и не просидел там на скамье два часа, трясясь как в лихорадке. Это был не порыв любви или мести. Это был животный рефлекс. Как у собаки Павлова. Видел стимул — получал удар током. Его мозг был перепрограммирован.

Прошла ещё одна неделя. Он возвращался со склада поздно, уставший до онемения. Включил свет в своей безликой прихожей и увидел на полу конверт. Простой, белый, без марки. Его просунули в щель под дверью.

Ледяная волна прокатилась по спине. Он стоял, не дыша, глядя на этот конверт. Потом, медленно, нагнулся и поднял его. Он был лёгким. Внутри лежал один-единственный листок, сложенный вдвое.

Он развернул его. Ни подписи, ни обращения. Только три строчки, напечатанные на принтере:

«Они дали мне выбор: или ты, или мой брат. Он задолжал им огромные деньги. Я выбрала брата. Прости. Или не прости. Мне всё равно. Просто знай: картинка, в которую ты верил… она была моей мечтой о другой жизни. Иногда мне тоже хотелось в неё поверить. Прощай.»

Артем медленно соскользнул по стене на пол. Он сидел в прихожей, сжимая в руках этот листок. В голове не было мыслей. Было белое, оглушительное пространство. Потом, медленно, как далёкий гром, пришло понимание.

Это не было оправданием. Это было ещё одним ударом. Более изощрённым, более жестоким. Она не просто украла у него деньги и веру. Она теперь крала у него даже право на чистую, беспримесную ненависть. Она впрыснула в его рану каплю яда сомнения. А что, если в этом вранье есть доля правды? Что, если этот взгляд, эта улыбка, этот разговор о простых вещах… что, если на миллиметр, на долю секунды, это было по-настоящему? Для неё?

Он засмеялся. Тихо, горько, безумно. Сидя один в своей каморке на окраине. Он смеялся, пока смех не перешёл в рыдания. Он плакал не о себе. Он плакал о ней. О той призрачной Алисе, которая могла бы существовать в другом мире. О их призрачном разговоре в призрачной кофейне. О том бумажном кораблике, который так и не доплыл, а просто раскис, превратившись в мокрую, бесполезную труху.

Он сжёг конверт и листок в раковине, смёл пепел в мусорное ведро. Неважно, правда это или ложь. Неважно. Он не мог больше выносить этих сложностей, этих полутонов. Ему нужна была простая, чёрно-белая реальность. Боль была проста. Пустота была проста.

На следующей сессии терапевт спросила, не случилось ли чего.

— Нет, — сказал Артем, глядя в то же окно. Снеговик у девочки наконец получился. Кривой, неуклюжий, но стоял. — Ничего не случилось. Всё как было.

Он вышел на улицу. Мороз щипал щёки. Он пошёл не на остановку, а просто вперёд, куда глаза глядят. Он прошёл мимо детской площадки, мимо супермаркета, мимо строек и гаражей. Он шёл, пока город не закончился и не началось поле, покрытое снежным, безжизненным саваном.

Он остановился на краю. Перед ним расстилалась белизна. Чистая, холодная, немая. Никаких картинок. Никаких дверей. Только ветер, свистящий в ушах, да бесконечная, честная пустота.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. Снег хрустел под ботинками. Он шёл в эту белизну, не зная куда и зачем. Просто шёл. Потому что движение — это ещё один простой, животный рефлекс. И потому что в этой пустоте, наконец, не нужно было ни во что верить. Можно было просто быть. Скелетом на белом снегу. Который помнил, что когда-то был рыбой, мечтавшей о звёздах.

«СИНДРОМ СТОКГОЛЬМСКОГО ПЛАНЕТАРИЯ»

«Мы все — звёзды, давно умершие, но чей свет ещё идёт до нас.

Ты веришь в свет несуществующей звезды?»

А. К. Уиллис

ГЛАВА 1: Свет далёкой звезды

Тишина после аплодисментов всегда казалась Марии громче любого шума. Она стояла на маленькой сцене книжного магазина, улыбаясь, — та самая, профессиональная, чуть отстранённая улыбка владелицы издательства «Орбита», — и ловила в воздухе расплывающиеся клубы словесной пыли. «Потрясающая глубина», «новый взгляд на отношения», «книга, которая меняет жизнь». О книге, которую она только что представляла — милом, пустом романе о несчастной любви миллионера к бариста, — так говорить могли только те, кто никогда не держал в руках «Выжившего» Косинского или «Степного волка».

«Спасибо, спасибо вам всем», — сказала она в микрофон, и голос её, бархатный и уставший, прокатился по залу. Ещё минута — рукопожатия, воздушные поцелуи в щёку, визитки в протянутые ладони, — и она вырвалась на улицу. Ноябрьский вечер вцепился в лицо мокрыми, холодными когтями. Мария закуталась в шерстяное пальто, но оно не спасало от внутреннего озноба, того самого, что поселился в ней года три назад и с тех пор лишь наращивал ледяную корку.

Издательство «Орбита» было её детищем, её крепостью и её золотой клеткой. Она вылавливала таланты, как жемчуг, оттачивала их, выпускала в мир, и мир иногда отвечал благодарностью. Но с каждым годом ловить было нечего. Океан литературы мелел, превращаясь в лужу самоповторов, исковерканных алгоритмами запросов. Она издавала книги, которые хорошо продавались, и ненавидела их тихой, изысканной ненавистью. Они были как искусственный свет — яркий, удобный, но не дающий жизни.

Её собственная жизнь была собрана из таких же искусственных цветов. Стильная лофт-квартира с панорамными окнами, где не на что было смотреть, кроме таких же окон напротив. Дорогой, молчаливый диван, на котором никто не спал, кроме неё. Библиотека, полная шедевров, которые она перечитывать больше не могла — ей казалось, будто она слышит, как между строк шелестят банкноты, которыми эти шедевры теперь оценивались.

Единственным убежищем оставались звёзды. Не те, что на обложках глянцевых журналов, а те — холодные, безразличные, немыслимо далёкие. Астрономия была её тихой, никем не разделяемой страстью. В этом был особый, горький шик: искать смысл в том, что по определению его лишено. В бесконечной пустоте, мерцающей обманчивым светом давно умерших солнц.

Она не пошла домой. Ноги сами понесли её к знакомому шестиэтажному зданию, старой типографии, где на последнем этаже располагалась «Орбита». Сторож, старый Николай, кивнул ей, зная привычку. Она поднялась на крышу. Здесь, среди градирен и антенн, у неё был свой угол — складное походное кресло и невзрачный ящик, в котором жил её «Цейсс» — потрёпанный, но верный «карманный» телескоп.

Воздух здесь был другим — острым, разрежённым, пахнущим не выхлопами, а зимой и высотой. Она навела телескоп, щурясь, нащупала знакомые очертания. Орион. Пояс Ориона. Три жемчужины на чёрном бархате. Бетельгейзе, красный гигант, готовый взорваться в любой момент — по меркам вселенной. Завтра. Или через сто тысяч лет. Какая разница?

Она оторвалась от окуляра. Город лежал внизу россыпью фонарей — земных, наглых, настырных звёзд. И она посреди них — одна-одинешенька. Песчинка, которая осознала свою ничтожность и теперь не могла этого забыть. В этом была её главная боль — не в одиночестве как таковом, а в невозможности разделить с кем-то тяжесть этого знания. С кем-то, кто смотрел бы на ту же бесконечность и чувствовал бы не страх, а странное, щемящее родство.

Звонок телефона вырвал её из оцепенения. Сообщение от Алены, её главного редактора: «Маш, ты просто богиня! Все в восторге! Завтра обсудим тираж. Отдыхай!»

Мария выключила телефон. Слово «отдыхай» резануло, как насмешка. Отдых — это когда есть куда возвращаться. У неё был только пункт отправления.

На следующий вечер она почти не помнила, как решилась пойти на эту лекцию. Глаза сами зацепились за какую-то рекламную листовку в университете: «Поэтика космоса в прозе Станислава Лема. Между наукой и трансцендентностью». Читал какой-то приглашённый профессор из Праги. Место действия — маленький, душный зал в Доме учёных, пропахший старыми книгами и пылью.