Алекс К. Уиллис – Сбежавшие из ада (страница 5)

Он попытался пошевелиться. Пластиковые стяжки впились в запястья и лодыжки глубже. Туго. Профессионально. Он дёрнулся, пытаясь разорвать их силой, — только порезал кожу до крови. Новый приступ боли вернул его в реальность. В реальность пола, холода и тошнотворного запаха пригоревшего томатного соуса, смешанного с медным запахом крови.

«Надо выбираться».

Мысль была простой, примитивной, животной. Она вытеснила на мгновение все остальные. Он перекатился на бок, потом на живот. Линолеум был холодным и липким. Связанные за спиной руки делали его беспомощным, как опрокинутого жука. Он прополз сантиметров тридцать, уткнулся головой в ножку консоли. Бутылка бароло, которую он принёс, стояла нетронутой. Идиот. Романтичный идиот. Он оттолкнулся от ножки, пополз к двери.

Путь в три метра до входной двери занял у него вечность. Он двигался, извиваясь, толкаясь коленями и головой, задыхаясь от усилий и унижения. Каждый шорох его тела в тишине казался оглушительным. Наконец, он упёрся лбом в дверь. Она была массивной, с добротным замком.

Отчаяние, холодное и тошнотворное, подкатило к горлу. Он заперт. Скотч на губах не пускал воздух полной грудью, и лёгкие горели, словно он тонул. Он приподнялся, ударился плечом о дверную ручку. Та не поддалась. Он бился в неё снова и снова, тупым, беспомощным движением, пока боль в плече не стала нестерпимой. Из-под ленты на губах проступила тонкая струйка слюны с кровью — он прокусил щёку изнутри, пытаясь кричать.

Он откатился, прислонился спиной к двери, глотая воздух через нос. Его взгляд упал на консоль. На то место, где раньше лежал телефон.

Пусто.

Они забрали его. Алиса подняла чёрный прямоугольник со светлого дерева, когда он уже терял сознание. Он помнил это сквозь пелену: её руку, спокойно забирающую последнюю нить, связывающую его с миром. Телефона не было. Ни его, ни их — они унесли всё. Пустота на консоли смотрела на него насмешливо и окончательно.

Он закрыл глаза. В темноте под веками закружились цветные пятна. Голод, жажда, боль — они смешались в один вязкий ком. Спустя какое-то время он снова попытался ползти. К кухне. Там могла быть вода. Там мог быть нож, которым можно перетереть стяжки. Он полз медленно, теряя силы с каждым сантиметром. Руки за спиной онемели, пальцы опухли и стали похожи на чужие. Он добрался до кухонного порога, упёрся лбом в дверной косяк и понял, что дальше не может. Глаза слипались. Сознание трещало, как перегруженная тетива.

Время окончательно рассыпалось. Он проваливался в забытье, потом выныривал — и каждый раз с ужасом понимал, что всё ещё здесь, на холодном полу, в чужой квартире, с заклеенным ртом. Свет за окном сменялся тьмой, и снова светом, и снова тьмой. День. Ночь. Ещё день. Он потерял счёт. В бреду ему казалось, что он слышит шаги в коридоре, голоса, — но это были только галлюцинации. Сухие губы под скотчем трескались, язык распух и не ворочался. Жажда стала единственной мыслью, более сильной, чем страх смерти.

На второй день — или уже на третий, он не знал — он лежал на боку, свернувшись в позу эмбриона, и смотрел в щель под дверью. Там, в прихожей, было темно. Из-под входной двери пробивалась тонкая полоска дневного света. Он смотрел на неё и не мог понять, реальна она или нет. Его тело уже не болело. Оно стало чужим, тяжёлым, ватным. Он понял, что умирает. Не быстро, не драматично — медленно, по миллиметру, в луже собственной крови и слёз, которые давно высохли.

А потом раздался звук.

Сначала он не поверил своим ушам. Ключ в замке. Входная дверь заскрежетала, защёлкала — кто-то возился с замком снаружи. Артём дёрнулся, попытался сесть, но тело не слушалось. Он издал приглушённый, хриплый звук — что-то среднее между стоном и мычанием. Скотч на губах натянулся, но не порвался.

Дверь открылась.

В проёме стояла женщина. Лет пятидесяти, в дешёвом пуховике и вязаной шапке. В руке — связка ключей и пакет с продуктами. Она сделала шаг внутрь, включила свет в прихожей — и замерла.

Увидела его.

Глаза женщины расширились, пакет выпал из рук, яблоки покатились по линолеуму. Она не закричала. Она открыла рот, но звука не вырвалось — только беззвучный выдох ужаса.

— Господи… Господи Иисусе… — прошептала она наконец. — Кто ты? Что здесь…

Он попытался ответить, но из-под скотча донеслось только нечленораздельное мычание. Женщина отшатнулась, прижала руку к груди. Потом, пересилив страх, сделала шаг, другой. Опустилась на колени рядом с ним. Руки её дрожали.

— Тебе… тебе помочь? Сейчас… сейчас, мальчик, держись.

Она осторожно подцепила край скотча. Артём зажмурился от боли, когда липкая лента отдиралась от разбитых губ, захватывая кусочки кожи. Он закричал — первый нормальный, полноценный звук за два дня. Хриплый, слабый, почти звериный. И тут же закашлялся, задышал ртом, чувствуя, как воздух врывается в пересохшее горло.

— Вода… — выдавил он. Голос был чужим, скрежещущим. — Пожалуйста… вода.

Женщина бросилась на кухню, вернулась с кружкой. Он пил жадно, захлёбываясь, расплёскивая, трясясь всем телом. Потом она перерезала ножницами стяжки. Кровь хлынула в онемевшие пальцы такой острой, обжигающей волной, что он заскулил сквозь зубы.

— Я вызову скорую, полицию, — говорила она, набирая номер трясущимися пальцами. — Кто это сделал? Кто? Я хозяйка квартиры, я сдаю её посуточно… Девочка снимала, молодая, симпатичная… Господи, что же она…

Артём смотрел в потолок. Трещина-река расплывалась в глазах. Он слышал её голос, слышал, как она говорит диспетчеру адрес, описывает его состояние — «связан, избит, не двигается, скорее, скорее». Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Но это были не слёзы облегчения.

Это были слёзы потери. Окончательной, невосполнимой.

Скорая и полиция приехали через пятнадцать минут. Врачи наложили шины на вывихнутые плечи, укололи обезболивающее. Кто-то задавал вопросы. Кто-то фотографировал. Хозяйка, закутавшись в пуховик, стояла в дверях и повторяла: «Она показалась мне такой хорошей. Опрятная. Деньги вперёд отдала. И паспорт показала… но, наверное, поддельный, да?»

Артёма погрузили на носилки. Свет фонарей полосовал темноту, мигалки красили стены подъезда в синий и красный. Лица соседей в дверях — шокированные, любопытные, испуганные. Потом холодный ночной воздух, который показался ему сладким после спёртой, пропахшей кровью квартиры. Чёрная пасть «скорой». Каталка. Капельница. Лицо фельдшера над ним, крупное, усталое, человеческое.

— Имя? — спросил фельдшер. — Как тебя зовут?

— Артём, — прошептал он. Губы не слушались.

— Кто это сделал, Артём?

Он закрыл глаза. Перед ним снова возникло её лицо. Не ледяное, из этой квартиры. А то, из кофейни. С тёплой, чуть грустной улыбкой.

— Её звали Алиса, — сказал он.

Машина тронулась, завыла сирена. Артём лежал, глядя в потолок скорой — белый пластик с поручнями, похожими на рёбра какого-то огромного животного. Боль отступала, уступая место леденящему, всепроникающему холоду. Шоку. И внутри, в самом центре его существа, оставалась одна чёткая, холодная, невыносимая мысль.

Они забрали не только деньги. Они забрали у него способность верить. Они оставили его живого, но унесли с собой душу. Он был как тот старик из её книги. Он вытащил из моря иллюзии свою гигантскую рыбу — надежду, счастье, будущее. И всё, что у него осталось на берегу, был окровавленный, воняющий смертью скелет.

Мир потемнел окончательно, но это не был сон. Это было бегство. Последнее, на что у него ещё хватило сил.

ЭПИЛОГ: Картинка

Прошло три месяца.

Физически он почти восстановился. Сломанное ребро зажило, шрам на губе превратился в тонкую белую ниточку, синяки сошли. Деньги… часть их удалось вернуть. Банки заморозили переводы, запутались в цепочках, что-то отыскали. Не всё. Но достаточно, чтобы не думать о хлебе насущном. Он не вернулся на старую работу. Не мог. Код, алгоритмы, экраны — всё это теперь вызывало у него приступы паники, сжатие в груди, как перед ударом током. Он временно, по совету психолога, устроился упаковщиком на складе интернет-магазина. Монотонно, физически, без необходимости думать или кому-то доверять.

Он сидел в кабинете своего психотерапевта и смотрел в окно, выходившее во двор.

— Вы снова избегаете ответа, Артем, — мягко сказала терапевт, женщина лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом. — Мы говорим о базовом доверии к миру. Вы сказали, что не можете завести новые знакомства. Почему?

Он продолжал смотреть в окно. На детской площадке девочка лет семи пыталась лепить снеговика. У неё не получалось, снег был рыхлым.

— Потому что каждый человек — это дверь, — тихо сказал он. — А за каждой дверью может оказаться та комната.

— Не каждая дверь ведёт в комнату с пригоревшим соусом, — парировала терапевт, но без иронии. С участием.

— Вы не понимаете, — он наконец повернулся к ней. Его глаза были пустыми, выгоревшими. — Дело не в комнате. Дело в том, что… прежде чем открыть дверь, ты видишь картинку. Красивую, тёплую, идеальную. Ты в неё веришь. Ты входишь. А потом картинка гаснет. И ты остаёшься один в темноте. И понимаешь, что верил не в человека, а в пиксели. Я не могу… я не хочу больше видеть картинки. Лучше уж темнота. Она хоть честная.

Он прошёл все стадии горя: отрицание, гнев, торг, депрессию. И застрял где-то между депрессией и… пустотой. Не было даже сил ненавидеть её. Была только тихая, всепоглощающая тоска по призраку. По той Алисе, которая никогда не существовала, но которая была самым реальным, что с ним случилось.