Алекс Хай – Битва талантов (страница 37)

— Александр Васильевич, — голос Ковалёва звучал ровно и доброжелательно. — Слушаю вас.

— Иван Петрович, у меня есть деликатный вопрос, касающийся репутации Гильдии. Я хотел бы обсудить его лично, с глазу на глаз. Если, конечно, ваш график позволяет.

Повисла пауза. Но я знал, что именно в эту секунду Ковалёв взвесил каждое слово. «Репутация Гильдии» — формулировка, подобранная мною с ювелирной точностью. Не «жалоба на коллегу», не «проблема с конкурентом».

Репутация. Институция. Для человека, который полвека строил Гильдию, как собор — камень за камнем, — это слово было паролем.

— Приезжайте через час, — сказал Ковалёв. — Я буду у себя.

— Благодарю, Иван Петрович.

Я убрал телефон и посмотрел на Штиля.

— Обратно на Миллионную. Встреча через час. Там рядом есть кафе, успеем перекусить.

— Понял.

Штиль развернулся и влился в поток на Невском. За окном проплывал весенний Петербург — солнечный, почти тёплый, с первыми туристами на тротуарах. Неописуемая красота. Жаль, что мне сейчас было не до пейзажей.

Я откинулся на спинку сиденья и начал выстраивать разговор в голове.

Прямое обвинение — неправильно. Ковалёв не терпел склочников. За время руководства Гильдией он повидал достаточно интриг, чтобы выработать иммунитет к доносам. Человек, который приходит с криками и обвинениями, автоматически получает клеймо скандалиста.

Жалоба — ещё хуже. Жалоба выглядит как слабость.

Нужна была другая тональность. Позиция обеспокоенного коллеги, который наткнулся на тревожные факты и счёл своим долгом — именно долгом, а не желанием — поставить председателя в известность.

Не атака, а предупреждение. Не месть, а забота об общем деле.

Я вошёл в здание Гильдии второй раз за день.

Секретарь — тот же молодой человек с безупречным пробором — проводил меня наверх. Если его удивило моё повторное появление, он этого не показал. Впрочем, секретари Гильдии, видимо, проходили ту же школу невозмутимости, что и чиновники Ранговой комиссии.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я постучал и вошёл.

Кабинет выглядел иначе, чем утром. Документы убраны, экзаменационные папки исчезли. На столе — только чайник, два стакана в серебряных подстаканниках с имперским гербом и тарелка с пряниками. Ковалёв сидел не за рабочим столом, а в кресле у окна — жест, который означал: разговор неформальный, между коллегами, без протокола.

— Садитесь, Александр Васильевич, — он указал на кресло напротив. — Чаю?

— С удовольствием.

Ковалёв разлил — неторопливо, как человек, который знает, что спешка испортит и чай, и разговор. Стаканы в подстаканниках были горячими, чай — крепким и ароматным. Я отпил и поставил стакан на столик.

— Иван Петрович, — начал я. — За последние недели в ходе работы над конкурсным проектом я и мои коллеги столкнулись с рядом инцидентов, которые вызывают серьёзное беспокойство. Не за себя — за честность конкурса и репутацию нашего цеха.

Ковалёв внимательно взглянул на меня поверх стакана. Не перебивал, ждал подробностей.

Я начал выкладывать факты. Один за другим, как камни на бархатный лоток. Каждый факт на своё место.

— Первое. В ходе подготовки к конкурсу в нашей мастерской был обнаружен шпион — наш бывший подмастерье. Он тайно фотографировал эскизы нашего проекта и передавал информацию заказчику. Под давлением парень признался: заказчиком был Николай Евгеньевич Бертельс. Яша получил пятьдесят рублей наличными и, — я сделал паузу, — сертификат четвёртого магического ранга. Настоящий, Иван Петрович. С печатями Ранговой комиссии. Зайцев не сдавал этот экзамен. Бертельс устроил ему сертификат через свои связи в комиссии.

Ковалёв поставил стакан на стол без единого звука. Его лицо не изменилось — ни одна мышца не дрогнула. Но я увидел, как побелели костяшки пальцев. Для девятиранговика, который почти полвека жил Гильдией и ради Гильдии, фальшивый сертификат был не просто нарушением — это был удар в самое сердце системы, которую он строил.

— Второе, — продолжил я. — Жемчужина. Мы нашли идеальный экземпляр для нашего проекта в магазине «Афродита» — девятнадцать миллиметров, натуральная, окинавская. Бертельс перехватил её, внеся предоплату за десять минут до нашего визита. Его проект — «Дворец Тысячи Комнат» — требует жемчужин размером пять-семь миллиметров. Зачем ему девятнадцатимиллиметровая — вопрос, на который я не нашёл иного ответа, кроме очевидного. Но этот момент можно опустить. Здесь всё законно, хотя жест некрасивый.

Ковалёв слушал. Молча. Чай в его стакане давно остыл.

— Третье. Партия александритов из «Даров Урала» — треть камней была подменена на синтетику высочайшего качества. Подмена произошла при транспортировке. Курьер получил три тысячи рублей из неустановленного источника. Кто организовал, выяснить пока не удалось, но информация о наших заказах у Бертельса была: он присутствовал на презентации проекта и видел раскладку по материалам.

— Четвёртое. Фотограф-фрилансер Леонид Зильберштейн был нанят для слежки за моими перемещениями и контактами. Пойман мною лично в Эрмитаже, признался. Заказчик — Генрих Краузе, личный секретарь Владимира Карловича фон Дервиза. Мне также известно, что Бертельс предложил Дервизу негласный альянс для совместного устранения конкурентов.

Я замолчал, давая главе Гильдии время обдумать сказанное. Ковалёв не шевелился и долго сидел в кресле, глядя на остывающий чай.

Наконец, он заговорил. Тихо, но так, что каждое слово падало, как молот на наковальню.

— Сертификат без сдачи экзамена? Вы уверены?

— Я держал его в руках, Иван Петрович. Гербовая бумага, подлинные печати. Мой бывший сотрудник сам подтвердил, что экзамен не сдавал.

Ковалёв поднялся. Подошёл к окну, выходящему на Миллионную, встал спиной ко мне и молчал ещё полминуты, глядя на улицу. Потом обернулся.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Благодарю вас за то, что пришли ко мне, а не к газетчикам. Я очень это ценю.

— Репутация Гильдии — наше общее дело, Иван Петрович. — Страдает Гильдия — страдают и мастера.

— Именно так. — Он вернулся в кресло, но не сел — остался стоять, опершись рукой о спинку. — Я возьму разбирательства под личный контроль. Николай Евгеньевич больше не доставит неудобств ни вам, ни другим участникам конкурса. У меня есть… инструменты, о которых он предпочёл бы не знать.

Ковалёв не уточнил, какие именно, а я и не спрашивал. Человек, который почти полвека крутится среди мастеров восьмого и девятого рангов, имеет рычагов давления больше, чем кто-либо в ювелирном Петербурге. И умеет ими пользоваться — иначе не продержался бы в статусе главы Гильдии и года.

Мы обменялись рукопожатиями. Ковалёв задержал мою руку на секунду дольше обычного.

— Идите, Александр Васильевич и спокойно работайте. Конкурс должен быть честным, и я прослежу за этим. Лично.

— Благодарю.

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и покинул здание. Штиль ждал у машины. Я сел и откинулся на подголовник.

Ход сделан. Правильный, своевременный, выверенный. Как закрепка камня в гнездо: точно, плотно, без зазоров. Остальное — дело Ковалёва. А у меня сегодня — ужин с семьёй.

— Домой, — сказал я. — Переодеваться к ужину.

Штиль кивнул и тронулся.

Ресторан «Медведь» на Большой Конюшенной был одним из тех заведений, которые составляют славу Петербурга не меньше, чем Эрмитаж или Исаакий. Разве что ценник отпугивал многих туристов.

Основанный ещё при прапрадеде нынешнего владельца, «Медведь» войны, восстания и — что значительно труднее — не одну смену поваров. Нынешний шеф был, по слухам, сманен из московского «Яра» обещанием творческой свободы и жалованием, о котором в кулуарах говорили исключительно шёпотом.

Интерьер тоже не менялся с первого владельца. Тяжёлые бархатные портьеры, потемневшие от времени дубовые панели, бронзовые светильники с матовыми плафонами, дающие мягкий золотистый свет.

В центре зала бил фонтанчик с позолоченным медведем, который держал в лапах чашу. Вокруг фонтана располагались знаменитые живые деревья в керамических кадках, создающие ощущение зимнего сада посреди каменного города. В углу за роялем сидел пианист и негромко перебирал что-то из Шуберта.

Нас усадили за круглый стол у окна — я заказал его днём, и администратор, узнав фамилию гостей, постарался найти хороший вариант. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы, свечи в низких подсвечниках. Ничего лишнего, но каждая деталь — на своём месте. Как в хорошем артефакте.

— Прошу, господа, — поклонился администратор и положил стопку папок с меню на стол. — Официант подойдёт через минуту.

В последний раз вся наша семья выглядела столь торжественно, пожалуй, на Рождество.

Отец явился в тёмном костюме-тройке с галстуком. Василий Фридрихович предпочитал рабочий фартук любому пиджаку, и одеть его в парадное было примерно так же непросто, как заставить Штиля произнести застольный тост. Но сегодня он оделся без споров — видимо, тоже считал повод достаточным.

Мать выбрала вечернее платье из тёмно-зелёного шёлка, с жемчужными серьгами работы отца, а на её груди красовался артефактный кулон с изумрудом.

Лидия Павловна выглядела моложе своих лет — кулон делал своё дело, и болезнь, которая ещё год назад грозила забрать её у нас, отступила. В глазах женщины снова горел свет, на щеках появился румянец, и она улыбалась так, как улыбаются люди, которым жизнь дала второй шанс.