Алекс Хай – Битва талантов (страница 36)

Бертельс придирчиво осмотрел работу, миллиметр за миллиметром. Контуры, закрепка, поверхность. Искал любой повод для замечания. Царапинку. Неровность линии. Заусенец на ободке…

Не нашёл.

Потом активировал, и я увидел, что именно он делал.

Бертельс нарочно подал в кулон неровный поток энергии — с резкими скачками, с «рваным» ритмом. Не проверял — провоцировал. Пытался раскачать нестабильность опала, расшатать пульсации, чтобы стабилизирующий контур не выдержал и камень пошёл вразнос.

Умно. Грязновато — но умно. Впрочем, как мы уже выяснили, это было фирменным стилем Николая Евгеньевича.

Опал вспыхнул ярче — переливы ускорились, камень начал «нервничать». Я видел это даже со своего места: голубой и зелёный замелькали, как сигнальные огни на маяке в штормовую ночь.

Секунда, другая…

Спиральная петля поймала скачки, перемолола их, выровняла. Опал успокоился. Свечение вернулось к ровному ритму.

Бертельс усилил давление. Ещё один рваный импульс — мощнее предыдущего. Так проверять чужой артефакт было, мягко говоря, некорректно. Это было всё равно что пинать чужую машину ногой, проверяя прочность кузова. Но ничего, пусть поразвлекается.

Камень мигнул. На долю секунды переливы сбились, голубой уступил место тревожному зеленоватому… И снова стабилизировался. Контур выдержал. Спираль перемолола и этот импульс, вернув опал в рабочий режим.

Я смотрел на Бертельса. Бертельс смотрел на кулон, а затем медленно перевёл взгляд на меня. Его лицо сохранило непроницаемое выражение, но желваки всё же заходили.

Он положил кулон на стол.

— Замечаний не имею, — произнёс он.

Четыре слова, которые стоили ему, вероятно, больше, чем золотой слиток. Признание — даже в такой сухой форме — было для Бертельса поражением. Маленьким, но болезненным.

Ковалёв посмотрел на Савина, и тот охотно кивнул. Посмотрел на Бертельса. Тот — после паузы, которая длилась ровно столько, сколько позволяло приличие, последовал примеру коллеги.

— Александр Васильевич, — Ковалёв поднялся. — Экзаменационная комиссия единогласно признаёт вас успешно прошедшим квалификационный экзамен. С сегодняшнего дня вы — мастер-артефактор седьмого ранга с правом работы с самоцветами среднего порядка.

Ковалёв пожал мне руку с тем особым нажимом, которым старые мастера приветствуют молодых и подающих надежды, и пригласил меня наверх — оформить документы.

Кабинет председателя Гильдии на втором этаже был таким, каким ему и полагалось быть: старинная мебель тёмного дерева, стеллажи с реестрами до потолка, портреты в золочёных рамах. На стене напротив окна — витрина с изделиями. Музей в миниатюре.

Пока я допивал кофе, помощник принёс документы.

Новый сертификат на гербовой бумаге с водяными знаками, печатью Гильдии и тремя подписями членов комиссии. Удостоверение члена Гильдии в сафьяновой корочке — с обновлённой записью: «Седьмой ранг, право работы с самоцветами среднего порядка».

— И, разумеется, ваш новый знак отличия, — Ковалёв открыл плоскую коробочку, обитую бордовым бархатом.

Я посмотрел на знак, и, даже при моём опыте, оценил работу.

Это был стандартный для знаков Гильдии равноконечный крест. Каждый луч соответствовал одной из четырёх стихий и был украшен двумя самоцветами среднего порядка. Луч огня — гранат и циркон, тёплые красно-оранжевые тона, как угли в камине. Луч воды — аквамарин и берилл, холодная сине-зелёная гамма, как глубина зимнего моря. Луч воздуха — топаз и опал, голубые переливы, как небо. Луч земли — аметист и турмалин, глубокий фиолетовый с зеленоватым отливом, как вечерние тени в горах.

А в центре, на пересечении лучей, — крупная круглая шпинель пурпурного цвета. Универсальный камень-усилитель среднего порядка, подходящий для всех стихий. Она связывала четыре луча воедино.

Девять камней. Четыре стихии. Один крест. И — артефакт: общеукрепляющий, мягкого действия. Носишь на лацкане — он работает, поддерживая стихийный баланс и тонус владельца. Красиво и функционально.

Ковалёв лично прикрепил знак к лацкану моего пиджака. Отступил на шаг, окинул взглядом — как художник, оценивающий набросок.

— Носите с честью, Александр Васильевич, — сказал он. — Вы это заслужили.

— Благодарю, Иван Петрович.

— И если позволите — личный совет, — он чуть понизил голос. — Не останавливайтесь. Мне редко доводится видеть такой уровень мастерства у молодого артефактора. У вас большое будущее. Впрочем, от члена семьи Фаберже иного и не ожидают.

Я улыбнулся и пожал руку Савину — тот, кажется, был искренне рад результату и даже позволил себе улыбку.

В коридоре у окна стоял Бертельс.

Ждал ли он меня или просто задержался — сказать трудно. Но увидев новый знак на моём лацкане, кивнул. Сухо, формально.

— Поздравляю, Александр Васильевич, — произнёс он голосом, в котором каждое слово звучало так, будто его извлекали клещами.

— Благодарю, Николай Евгеньевич, — ответил я с улыбкой. Вежливой — ровно настолько, чтобы не оставить повода для претензий. И довольной — ровно настолько, чтобы Бертельс взбесился ещё больше.

На Миллионной прогуливались люди, а город в лучах столь редкого для Петербурга солнца казался другим — не суровым северным гигантом, а жизнерадостным курортом.

Я достал телефон.

На экране ждало сообщение от Аллы, отправленное двадцать три минуты назад:

«Сдал???»

Я улыбнулся. Не стал отвечать текстом — вместо этого расправил лацкан, навёл камеру на новый знак отличия и сфотографировал. Крест с девятью самоцветами и пурпурной шпинелью в центре — на тёмном фоне ткани камни играли, как маленькое созвездие.

Отправил фото.

Ответ пришёл через восемь секунд. Я засёк.

«Ура!!! Я знала, знала, что всё получится! Поздравляю!!!»

Три восклицательных знака после «ура». Три — после «поздравляю». И повторение «знала, знала» — совершенно не свойственное Алле Самойловой, которая обычно формулировала мысли с точностью дипломатической ноты. Для человека её круга — это был эмоциональный фейерверк.

Я снова улыбнулся, отправил благодарность и убрал телефон в карман.

Штиль ждал у машины. Когда я подошёл, он заметил новый знак на лацкане.

— Поздравляю, Александр Васильевич.

— Спасибо, Штиль.

Он открыл дверь. Я сел. Штиль занял водительское место и вопросительно посмотрел в зеркало заднего вида.

— Куда едем?

— В «Медведь». Нужно заказать столик на вечер.

Штиль чуть приподнял бровь. Ресторан «Медведь» на Большой Конюшенной входил в пятёрку лучших в столице. Мы бывали там нечасто — только по особым случаям.

— Седьмой ранг стоит того, чтобы отметить его как следует, — пояснил я.

Штиль кивнул, завёл двигатель и тронулся.

За окном проплывал Петербург. Дворцовая набережная, Марсово поле, набухающие почки деревьев в Летнем саду. Город, в котором я жил уже вторую жизнь, — и который каждую весну умудрялся выглядеть так, будто я вижу его впервые.

Седьмой ранг. Право работы с самоцветами среднего порядка. Формальность, которая открывала двери и закрывала рты. Теперь я мог официально работать над императорским яйцом не только как координатор, но и как мастер. Контроль качества камней, проверка контуров, вспомогательные операции — всё это отныне входило в мои законные полномочия. А в Гильдии отныне меня будут слушать чуть внимательнее, а уважать — чуть больше.

Но дело было не только в формальностях.

Бертельс привык к тому, что его каверзы работают. Подкупленный Яша, перехваченная жемчужина, подменённые александриты, альянс с Дервизом, папарацци в Эрмитаже — целый арсенал грязных приёмов, каждый из которых был направлен на то, чтобы замедлить нас, сбить с курса, вынудить ошибиться.

Но сегодня он столкнулся с тем, чего не мог ни подкупить, ни перехватить, ни подменить. С мастерством, против которого все его интриги были как булавка против кирасы.

Впрочем, расслабляться не стоило. Крыса, загнанная в угол, кусается сильнее, чем свободная. А Бертельс был не просто крысой — он был крысой с восьмым рангом, альянсом с Дервизом и амбициями.

И ему пора было как следует подпилить зубы.

Глава 18

Столик в «Медведе» был заказан на семь вечера. До ужина оставалось четыре часа — более чем достаточно, чтобы сделать то, что я откладывал, надеясь на то, что Бертельс образумится.

Хватит.

Я достал телефон и набрал номер Ковалёва. Председатель Гильдии ответил после третьего гудка — видимо, ещё не уехал из здания на Миллионной.

— Иван Петрович, добрый день. Фаберже беспокоит.