Алекс Глад – Семимирье - 5. Пробуждение Гидроманта (страница 2)

– Что за праздные разговоры? – его голос скрипел, как несмазанная дверь, выдавливая из себя слова. – Девочка, твои гримуары ждут. Основы символьной защиты. На сегодня – страница двадцать седьмая, нужно вызубрить принципы тройного замыкания. Мальчик, в мастерскую. Новую партию кристаллов с Восточного разреза нужно рассортировать по чистоте и проводимости. И не мешкай. Время – деньги, а ваше время – мои инвестиции.

Мы молча встали, отряхивая штаны. Его слово было законом. Он дал кров после исчезновения матери. Вернее переехал в наш дом став попечителем.

Он считал что этим неудобством заплатил за нашу будущую полезность. Мы были для него живым товаром на складе, который нужно было проверить, оценить и вовремя выставить на торги. Я понимал это смутно тогда, но чувствовал кожей – холод его расчёта.

Мастерская деда была тёмной, заставленной до потолка полками с минералами, сырыми самоцветами, пыльными геодезическими картами свёрнутыми в тугие трубки. Воздух пах пылью, камнем и кисловатым, едким запахом магических реактивов, стоявших в склянках под вытяжкой.

Моя работа – сортировать добытое в его маленьких, полулегальных рудниках сырьё. По весу, по чистоте, по магической проводимости, которую я учился определять на ощупь.

Скучная, монотонная работа, от которой немели пальцы и слезились глаза. Но именно здесь, касаясь холодных, шершавых или гладких кристаллов, я впервые почувствовал воду. Не в них. Вокруг них. В них самих. Микроскопические включения, следы древних потоков, запертые в камне на миллионы лет. Они пели мне. Тихо, едва слышно. Жалобно, как призраки. Это и напугало, и заворожило. Я никому не сказал. Инстинкт самосохранения, дремучий, детский, но верный.

В тот день, закончив работу, я задержался. Искал старый латунный компас матери – просто хотел потрогать что-то своё, не дедово, чьё-то тёплое, живое. Залез в дальний ящик старого бюро, заваленный папками с расчётными листами, квитанциями, техническими мануалами. Компаса не нашёл. Вместо него пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное, обтянутое кожей.

Нашёл папку. Тонкую, но плотную, из жёсткой, пожелтевшей от времени кожи. На обложке – печать Дома, которого я не знал. Две скрещённые молнии над щитом, и вокруг щита – стилизованные волны. Печать была не оттиснута, а выжжена, и от неё веяло слабым, леденящим холодом, как от куска льда. Магия, старая и сильная, застывшая в знаке.

Любопытство пересилило осторожность. Я оглянулся на дверь – тишина. Открыл застёжку. Кожа хрустнула.

Внутри – документы. Контракты. Отчёты. Сухие, канцелярские формулировки, печати, подписи. И… два свидетельства о рождении. Моё и Лианы. Но не те, что я видел раньше – помятые копии из местного архива. Это были официальные бланки, с гербовой печатью Совета Виртонгов, с водяными знаками, проступающими на дорогой бумаге. Документы из самого центра системы.

Я пробежал глазами по знакомым именам. Даты. Место рождения – Клиника Чистых Родов в столичном Арконе. Потом – по графе «родители». И мир перевернулся, опрокинулся в бездну.

Отец: Аррион вер Дарк, виртонг, чистокровный. Статус: действующий член Совета по энергетическим ресурсам. Мать: Лиана Хеллион (первая), маг-натуралист. Статус: подопытный субъект программы «Наследственность-7».

Ниже, жирным, безжалостным шрифтом, шло примечание: «Близнецы, разнополые. Рождены в нарушение Кодекса Чистоты, пункт 7.4. (Запрет на двойное наследование магического потенциала в смешанных парах, повышенный статистический риск проявления уродств и ментальной нестабильности у женской особи). Решение медицинско-этической комиссии: утилизация женского младенца, стерилизация матери, передача мужского младенца в Дом отца для оценки потенциальной полезности…»

Мои пальцы онемели. Я не мог оторваться от слов «утилизация», «стерилизация», «подопытный субъект». Они горели на бумаге, впивались в сетчатку. Значит, мы не были просто несчастными сиротами. Мы были браком. Ошибкой природы. Незаконченным экспериментом, поставленным на отсроченное уничтожение.

Ниже – резолюция другим, размашистым и уверенным почерком: «Решение приостановлено по запросу куратора проекта. Интерес представляет уникальный адаптивный потенциал матери. Детей изолировать под постоянное внешнее наблюдение. Калвину Хеллиону (двоюродный брат матери, лоялен, имеет долги) передать на воспитание и первичную подготовку. Отчётность – ежеквартально, по форме «Дельта». В случае проявления физических уродств, ментальных отклонений или неконтролируемых, опасных талантов – немедленная ликвидация обоих субъектов с сохранением биоматериала для дальнейших исследований».

Подпись. Неразборчивая закорючка. Печать Дара – того самого, с молниями. Дата – за месяц до нашего появления на свет. Они всё решили ещё до нашего первого вдоха и крика.

В ушах зазвенело. Я не дышал. Воздух в мастерской стал густым, как сироп, им невозможно было надышаться. Мы не были просто нежеланными сиротами. Мы были браком. Ошибкой. Экспериментом на отсроченное уничтожение. А дед…

Он был не благодетелем. Надсмотрщиком. Тюремщиком, выращивающим нас, как скот на убой, и аккуратно отчитывающимся перед теми, кто изначально приказал убить Лиану в колыбели. И меня – оставить «на оценку». Холод проник под кожу, в кости, поселился где-то глубоко в груди.

Шаги. Тяжёлые, размеренные, знакомые. Я сунул папку на место, захлопнул ящик так, что дерево глухо стукнуло. Сердце колотилось так бешено, так громко, что я боялся, его стук услышат сквозь толщу камня и дерева.

В мастерскую вошёл дед. Он остановился на пороге, его глаз дёрнулся дважды, быстро. Взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моему лицу, потом опустился к ящику бюро, потом снова ко мне.

– Что ты здесь делаешь после отбоя? – голос был ровным, без интонаций, плоским. Это было страшнее любого крика. В нём читалась готовность к действию.

– Искал мамин компас, – голос предательски дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь. – Хотел посмотреть.

– Компас пропал. Как и твоя мать. Нечего рыться в прошлом. Прошлое – это груз, балласт. А мы, – он сделал паузу, давая словам впитаться, – мы должны быть не усложняющими жизнь. Полезными. Быстро окупаемыми. Понял, мальчик?

– Понял.

В его глазах на мгновение мелькнуло что-то… не жалость. Никогда не жалость. Расчёт. Оценка угрозы, пересмотр рисков. Он почуял, что я что-то узнал, что щит неведения дал трещину. Но не стал давить. Пока. Давление могло испортить товар. Он просто медленно повернулся и ушёл, оставив меня одного в тёмной, душной мастерской с холодом, который теперь жил глубоко внутри, под рёбрами, и с знанием, которое было тяжелее любого камня.

ГЛАВА 2

С того дня мир раскололся на «до» и «после». Каждый взгляд деда, каждое его слово я читал по-новому, через призму той папки. Его скупость – не бережливость, а накопление прибыли с живого товара. Его уроки по магии и наукам – не забота об образовании, а калибровка инструмента, проверка его качеств. Его презрительные замечания о слабом, «некоммерческом» даре Лианы – не разочарование родственника, а холодная констатация брака, который не окупит вложений.

А потом пришла регулярная «оценка». И всё стало окончательно, кристально ясно.

Раз в полгода, как по расписанию, к нам приезжал «гость». Маг из Дома Дарк, аристократ в дорогой, но нарочито неброской одежде цвета пыли и пепла, от которой всегда пахло морозом. Его звали Валтор. Его глаза, холодные и безразличные, как озёрный лёд в середине зимы, скользили по Лиане не как по человеку, а как по образцу ткани или свежеспиленному куску мрамора. Он задавал нам вопросы – сухие, теоретические. Заставлял демонстрировать магию в специально отведённой, заглушённой комнате.

Лиана старалась изо всех сил, из кожи вон лезла. Её дар был слабым, почти игрушечным – оживление увядших цветов, ускорение роста ростков. Она сажала в глиняный горшок засохший, почти рассыпавшийся стебель, касалась его кончиками пальцев, сосредотачивалась до бледности. И на стебле, с мучительным усилием, проклёвывался бледный, дрожащий, но живой росток. Её лицо в такие моменты светилось надеждой и гордостью. Она смотрела на Валтора, ища одобрения, признания.

Валтор записывал что-то в маленький, кожаный блокнот тонким серебряным стилусом. Ни одобрения, ни осуждения. Только цифры, графики, пометки. Его лицо было маской.

Мою очередь. Мои способности были утилитарнее. Я находил спрятанный в дальнем углу двора, за старыми бочками, глиняный кувшин, наполненный дождевой водой. Не глядя на него, по едва уловимой вибрации в воздухе, я определял точный уровень воды, температуру, наличие примесей. Потом, по команде, заставлял воду замёрзнуть в странные, угловатые скульптуры или, наоборот, вскипятить её без огня. Валтор кивал, делал ещё одну запись. Его оценки мне были не важны. Я видел, как он смотрит на Лиану. Взгляд бухгалтера, подсчитывающего убытки.

После его отъезда, вечером, когда в доме воцарялась гнетущая тишина, я подслушал разговор в кабинете деда. Прижавшись ухом к холодной, массивной деревянной двери, я слышал каждый звук, каждую паузу.

– …девочка, – говорил Валтор, и в его голосе не было ничего, кроме констатации факта, как о погоде или цене на зерно. – Потенциал стабильно ниже критического порога. Цветоводство – это милая пародия на магию жизни, не более. Для целей Дома, для каких-либо серьёзных вложений, она абсолютно непригодна. Рекомендация: реализация по стандартной схеме B-4. По достижении половой зрелости – передача в Центр репродукции для выполнения первичной функции. После первой успешной беременности и отъёма плода – утилизация, как источник дефектных, слабых генов. Экономически целесообразно.