Алекс Глад – Семимирье - 5. Пробуждение Гидроманта (страница 11)

И над нами было небо. Но не голубое, не серое. Персиковое, абрикосовое, с фиолетовыми, синюшными, багровыми прожилками и разводами, как гигантский, гноящийся нарыв на теле умирающего гиганта. Ни солнца, ни облаков – только это больное, пульсирующее марево.

Мы были на Пальноре. В Затонувшем Поясе. В аду.

Горн, уже стоявший на самом краю площадки, спиной к хаосу обломков, обернулся. Его лицо в этом ядовитом, неестественном свете казалось вырезанным из тёмного, пористого, вулканического камня, лишённым возраста и эмоций.

Он медленно обвёл взглядом всех, выходящих из шока портального перехода. Задержался на бледных, потерянных лицах картэнцев, на напряжённой, собранной фигуре Тарэна, который уже стоял, опустив руку к земле, на мне, последнем.

– Добро пожаловать в Затонувший Пояс, – сказал он без тени улыбки или иронии, его голос, хриплый и ровный, резал плотный, мёртвый воздух, как нож масло. – Теперь вы дома. На ближайшие две недели. Или навсегда. Цепочку не рвать. За мной. Движемся к точке сбора. Первый переход – пять километров. На Пальноре есть уже мирная территория. Но нам не туда. А здесь всё жаждет вас убить. Внимание под ногами и вокруг.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, в узкий проход между двумя громадными, покрытыми ржавыми наплывами плитами. Мы, как стадо, потянулись за ним, в глубь этого нового, чужого, враждебного мира. Шаг за шагом. Отправная точка была пройдена. Обратного пути не было.

Горн исчез в проходе. За ним – его люди, беззвучные тени. Потом, после мгновенной нерешительности, картэнцы. Тарэн бросил на меня последний оценивающий взгляд и шагнул следом, его спина напряглась, будто он уже чувствовал тяжесть чужого мира через подошвы.

Я остался последним на дрожащей от остаточной энергии платформе. За спиной – лишь холодная стена и следы портала, уже заснувшего. Впереди – узкая щель, ведущая в неизвестность. Я вдохнул полной грудью едкий воздух, ощутил его вкус на языке – пепел, металл, тлен. И под этим – едва уловимый, знакомый шёпот. Не воды Пальноры. Какого-то эха. Оно вибрировало здесь, в этом больном месте, громче, чем где-либо.

Я сделал шаг. Потом другой. Камень под ногами хрустнул по-особенному, не так, как на Ульбранте или дома. Я вошёл в тень прохода, и последний отсвет персикового неба скрылся за рваным краем металла. Темнота сомкнулась вокруг, нарушаемая только прыгающими лучами фонарей впереди. Начинался путь. Первый из многих. Или последний.

ГЛАВА 7

Жара. Не та, что обжигает кожу солнцем. Та, что ложится на лёгкие влажным, тяжёлым одеялом, высасывая кислород и заменяя его сладковатой отравой. Каждый вдох на Пальноре был испытанием – воздух вязкий, густой, с привкусом гари, распада и чего-то металлического, будто ты глотал ржавую воду из прокисшего котла. Он оседал в горле пленкой, обволакивал нёбо, и с каждым движением грудной клетки казалось, что ты не набираешь силы, а теряешь её.

В ушах до сих пор стоял звук того, как погас портал погас с глухим, окончательным хлопком, оставив лишь слегка дрожащий, перегретый воздух и чувство окончательной, бесповоротной отрезанности. Как ловушка захлопнулась. Теперь только вперёд, через весь этот ад, или вниз, в эту жёлтую жижу.

Мы остановились на небольшой металлической платформе, встроенной в стену гигантского каньона или, скорее, расщелины, оставшейся от чего-то титанического. Словно гигантский клинок разрезал скалу, а потом ржавчина и время довершили начатое. Стены вокруг были ржавыми, изъеденными кислотными дождями до состояния кружева, покрытыми наплывами непонятной минерализации, переливавшейся ядовитыми, неестественными цветами – сизым, бурым, лиловым, как синяки на трупе. На ощупь они были шершавыми, хрупкими, осыпались мелкой, едкой пылью.

Внизу, в десятках метров под нами, клубился туман. Но не водяной, не белый и пушистый. Густой, желтоватый, жирный, как гнойный экссудат, скрывавший дно. Оттуда доносился звук – не шелест, не гул. Множество мелких, частых, сухих щелчков, сливавшихся в непрерывный, зловещий, монотонный стрекот. Будто что-то огромное и невидимое в этой жиже… дышало. И щёлкало бесчисленными челюстями, перемалывая камни, металл и, возможно, кости.

Горн уже отдавал приказы, его голос резал ядовитый, плотный воздух без напряжения, ровно и чётко, как будто он говорил в уютной, проветренной комнате, а не на краю ядовитой бездны.

– Келлан, на разведку по верхнему ярусу, триста метров вперёд по карнизу. Ищи след старой транспортной линии, любой маркер. Марк, прикрой его с тыла, держи дистанцию. Остальные – проверка периметра платформы, сбор в тени у стены. Быстро. Мы здесь как на ладони для всего, что ползает, летает или просто смотрит.

Люди бросились выполнять, чётко, без лишних движений. Пальнорцы растворились в полумраке, среди ржавых конструкций, ульбрантцы заняли позиции, прикрывая фланги.

Картэнцы же стояли, задрав головы, с выражением не ужаса, а напряжённого, почти восторженного любопытства на лицах. Их взгляды скользили по ядовитым разводам на скалах, задерживались на клубящемся жёлтом тумане, словно пытались разложить этот хаос на схемы и формулы. Крейн, учёный, втянул носом воздух, и его лицо исказила не гримаса отвращения, а гримаса азартного анализа, будто он унюхал не вонь, а редчайший аромат.

– Концентрация сернистых соединений и летучих органических токсинов превышает теоретически допустимый для биосферы порог в двадцать раз! – выпалил он, тыкая пальцем в планшет, и в его голосе звучало не беспокойство, а торжество первооткрывателя, нашедшего идеальный образец хаоса. – Фантастично! Нестабильные цепочки, спонтанная полимеризация… Это же чистая, незамутнённая лаборатория распада, созданная природой! Данные будут бесценны!

Горн неодобрительно окинул ученого взглядом, буркнув:

– Его ничто не учит. Мало прошлого раза?..

Один из его молодых помощников, бледный, но с горящими глазами, робко протянул руку к странному, пузырящемуся наплыву на стене.

– Профессор, а этот изотопный след… он ведь мог образоваться только при…

– Не трогать! – рявкнул Горн, не оборачиваясь, его голос, как бич, разрезал учёный восторг. – Следующий, кто тронет что-либо без приказа, останется здесь навсегда. В виде пятна. Поняли?

Картэнцы вздрогнули, но скорее от резкости тона, чем от осознания угрозы. В их глазах всё ещё читался не угасающий интерес. Они видели не смертельную ловушку, а невероятную, запретную научную игровую площадку.

– Запишите это в свой дневник наблюдений, профессор, – сухо, не оборачиваясь, бросил Горн, его внимание было приковано к Келлану, исчезавшему в тени. – Можете начать с первого пункта: «Мы в жопе мира. Опять. Не тяни руки, иначе сдохнут все». Тарэн, Кай. Ко мне. Сейчас.

Мы подошли. Тарэн стоял чуть впереди, его взгляд, острый и аналитический, скользил по стенам, по платформе под ногами. Парень впитывал информацию не только глазами, а всей кожей, пятками, ладонями, будто пытаясь просканировать каждый сантиметр. Я же прикрыл глаза на секунду, отстраняясь от навязчивых запахов, пугающей картинки и давящего чувства клаустрофобии, и погрузился в своё чувство. В воду. В ту единственную стихию, что могла здесь быть проводником и спасителем, или убийцей.

Она была. Глубоко. Очень глубоко. Не чистый, звонкий, живительный поток, а что-то вязкое, медленное, тяжёлое, отравленное, будто гниющая кровь в венах мира. И ещё… ближе к поверхности. Мелкие, разрозненные, но активные очаги. Лужицы, карманы, насыщенные кислотой и бог весть какой ещё гадостью. Жидкой. Но не водой. И где-то прямо под нами, под этой металлической плитой – слабое, но постоянное, настойчивое движение. Подземный ручей? Или токсичный дренаж, стекающий в ту самую жёлтую жижу? Вибрация была нездоровой, прерывистой.

– Отчёт, – потребовал Горн.

Его каменное лицо было обращено к нам, но один глаз следил за периметром.

– Что под нами? Конкретно.

Тарэн первым отреагировал. Он опустился на одно колено, не глядя, снял перчатку и прижал обнажённую ладонь прямо к ржавой, холодной металлической плите пола. Его лицо стало абсолютно сосредоточенным, отрешённым, глаза потеряли фокус, уставившись в никуда. Он дышал ровно, медленно.

– Основание платформы… держится на скальном выступе. Сам выступ монолитен. Твёрдый базальт. Но… – он поморщился, будто прислушиваясь к чему-то неприятному, – есть расслоение. На глубине примерно пятнадцать метров под нами. Пустота. Или слой менее плотной, рыхлой породы, возможно, песчаника. Не критично для статической нагрузки. Но если будет сильная вибрация, удар, взрывная волна… платформа может просесть. Не обрушиться сразу, а накрениться, дать трещину.

Он открыл глаза, и в них промелькнула тень беспокойства. Посмотрел на меня. Моя очередь.

Я опустился рядом, тоже снял перчатку. Не к металлу – к стыку плиты и влажной, прохладной каменной стены самого каньона. Холод металла, шершавая, почти живая фактура камня. И сквозь них, как сквозь плохой фильтр, пробивался слабый, отдалённый, но настойчивый гул. Не равномерный. Пульсирующий. Как стук сердца умирающего, захлёбывающегося великана.

– Вода, – сказал я тихо. – Глубоко. Очень грязная, химически активная, с высоким содержанием… чего-то едкого. И есть выходы ближе к поверхности. Там, – я кивнул на противоположную, залитую ядовитыми разводами стену каньона, метрах в пятидесяти, – и там, под нами, слева. Источники. Но пить из них нельзя. Скорее всего, это чистая кислота или раствор, отравленный тяжёлыми металлами. От них исходит… жар. Химическая реакция.