Алекс Глад – Код ЗАСЛОНа - 1. Тишина в цепях (страница 8)

Алексей закрыл глаза. На секунду представил себе чипы, осциллограф, Лёню с его трясущейся ногой, журнал Сухова, лишнюю дорожку под микроскопом. Вспомнил, как впервые увидел сигнал — зелёные всплески на экране, похожие на пульс. Решился.

— Иван Сергеич, у меня партия чипов для РЛК «Заслон». Три образца из партии #4773 дают аномалию — сигнал на частоте 2,14 гигагерца, который ведёт себя как модулированный. Я проверил — это не брак. Это что-то новое. Похоже на самоорганизацию дефектов в кремнии после перегрева в печи. Вот, я сделал записи.

Он достал из кармана блокнот, раскрыл на странице с записью, протянул Муромову. Тот взял, прочитал, нахмурился. Пальцы его, крупные, с выпирающими венами, переворачивали страницы. Он не торопился, вчитываясь в каждую цифру.

— И что, этот сигнал может быть связан с тем, что услышали в «Куполе»?

— Если в РЛК установлены чипы из этой партии — да. Или если аномальные чипы есть в других системах. Мы нашли их не только в этой партии, но и в других, которые проходили через ту же печь. Дефекты не единичны. Их десятки.

Муромов медленно наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Портсигар звякнул, ударившись о дерево. Он отодвинул его в сторону.

— Ты что, хочешь сказать, что чип сам по себе стал передатчиком? Без антенны, без питания?

— Не сам по себе. Он стал резонатором. А активная структура — это совокупность многих чипов. Если их в РЛК установлено несколько десятков, сотня, они могут взаимодействовать. Создавать когерентный сигнал. По сути, это распределённая нейросеть из дефектов.

Муромов откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. Лампы отбрасывали тени на его лицо, делая морщины глубже. Губы его шевелились, будто он считал что-то про себя.

— Ты понимаешь, что если это правда — мы имеем дело с технологией, которой не существует? С чем-то, что не описано в учебниках. И если об этом узнают в Коалиции — они могут захотеть её уничтожить. Или использовать. И в том, и в другом случае нам, инженерам, не поздоровится. Но если это окажется пустышкой, ты подставишь весь завод.

— Я должен это исследовать, Иван Сергеич. Это может быть прорывом. Не только для обороны — для науки, для связи, для всего. Я прошу три дня. Всего три дня, чтобы понять, живая это структура или просто случайность.

Муромов долго молчал, теребя портсигар. Потом убрал его во внутренний карман кителя и отвернулся к окну. За мутным стеклом виднелась серая стена соседнего корпуса и падающий снег.

— Три дня, Живаго. Но если Круглов узнает — я тебя не знаю. И если это действительно опасно — ты сам пойдёшь под трибунал за сокрытие. Я предупредил.

Он помолчал, вздохнул, надавил пальцами на переносицу.

— Иди работай. И возьми с собой Лёню. Он парень надёжный, хоть и чокнутый. Пусть помогает. И старайтесь не высовываться. Держитесь подальше от Круглова.

Алексей встал, пошёл к дверям. У порога обернулся. Портрет старого инженера смотрел на него с укоризной, но теперь в этом взгляде ему почудилась не осуждение, а напутствие.

— Спасибо, Иван Сергеич.

— Не благодари. Ты меня ещё проклянёшь, если это окажется концом завода. А может, и весь Технополис на уши встанет.

— Не прокляну.

— Посмотрим. Ступай.

Алексей вышел в коридор. Свет люминесцентных ламп резал глаза, заставляя щуриться. В голове гудело — от напряжения, от разговора, от осознания, что теперь не только он и Лёня знают. Муромов дал добро, но это добро висело на волоске. Где-то далеко, в конце коридора, хлопнула дверь, раздались шаги — кто-то проходил, не обращая внимания на него.

Впереди была лаборатория, чипы, и ответ, который он должен был найти. Железо не врёт. И он узнает правду. Он спустился по лестнице, перешагивая через две ступеньки, и толкнул дверь в чистую зону.

Глава 5. Голос из осциллографа

В лаборатории горел только дежурный свет — тусклые синие диоды над стеллажами, оставляющие углы в полутьме. Алексей вернулся из административного крыла, тяжело опустился на стул и долго смотрел на пеналы, выстроенные в ряд на столе. Разговор с Муромовым всё ещё звенел в голове: «Три дня». Всего три дня, чтобы понять, что это. Если они не успеют, чипы конфискуют, опечатают, сотрут. А он так и не узнает, была ли та дорожка под микроскопом ошибкой или началом чего-то нового. Пальцы сами потянулись к блоку с калиброванными резисторами, переставили переключатель — просто чтобы занять руки. Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, и это ощущение было хуже любого холода.

Лёня сидел на своём обычном месте, у стеллажа с осциллографами. Он не тряс ногой — замер, сложив руки на коленях, и смотрел на Алексея выжидающе. Мастерка была расстёгнута, под ней виднелась грязная футболка, а на плече — свежее масляное пятно. В воздухе пахло изопропиловым спиртом и нагретым пластиком: он, видимо, уже подготовил оборудование, пока Алексея не было. Старый «Цезарь» был включён, на его экране мерцала зелёная линия ожидания. Тишину нарушало только жужжание вентиляции.

— Ну что, — тихо спросил Лёня. — Очень ругались?

— Нет. Дали три дня, — Алексей провёл ладонью по лицу, стирая усталость. — Три дня, Лёня, чтобы понять, что мы нашли. Потом — или слава, или трибунал. Или безвестность, если спрячем всё обратно.

— А если это просто брак? — голос Лёни дрогнул. Он поправил очки, и они снова съехали на кончик носа.

— Тогда мы за три дня это докажем, спишем чипы и забудем. Но я в это не верю. Ты видел осциллограммы. Брак не даёт регулярной модуляции, не синхронизируется на трёх образцах. Брак — это хаос. А здесь — порядок. Симметрия. Почти музыка.

Алексей встал, подошёл к столу, где были разложены пеналы. Три красных маркера на зелёных пеналах — #4773-А, Б и Ж. Рядом — эталонный чип, старый, 2019 года, в пыльном, выцветшем пенале. Он выбрал его, положил на тестовый стенд. Лёня уже всё подключил: осциллограф «Цезарь», блок питания с регулируемым напряжением, нагреватель на керамической пластине. Кабели были аккуратно разложены, контакты зачищены. Красный провод питания, чёрный — земля, жёлтый — сигнальный. Провода пахли нагретой медью.

— Начнём с эталона, — сказал Алексей, садясь на стул и пододвигая осциллограф ближе. — Для чистоты эксперимента.

Лёня кивнул, вставил эталонный чип в разъём, защёлкнул фиксатор. Подал питание — 3,3 вольта, зелёный светодиод на блоке загорелся ровным светом. Нагреватель включили на 60 градусов, потом на 85. Керамическая пластина прогрелась, от неё шёл слабый жар, пахло нагретой керамикой и старыми шлейфами.

Осциллограф показал ровную линию. Только высокочастотные шумы — тепловые флуктуации, которые невозможно убрать без сверхпроводящих фильтров. Ни горба, ни модуляции, ни намёка на посторонний сигнал. Алексей подождал минуту, переключил усиление, увеличил развёртку — ничего. Линия оставалась прямой, лишь изредка подрагивая. Лёня выдохнул.

— Эталон чист, — констатировал он. — Значит, аномалия не в измерительной цепи. Лёня, ставь первый, #4773-А.

Техник осторожно, кончиками пинцета, извлёк чип из красного пенала. Поднёс к глазам, проверяя, нет ли трещин. Вставил в разъём, нажал до щелчка. Алексей переключил осциллограф в режим записи, включил второй канал для синхронизации. Экран засветился зелёным, побежала тонкая линия развёртки. Алексей почувствовал, как ладони стали влажными.

— Напряжение 3,3, — продиктовал Лёня. — Температура 25, нагреваю. Тридцать… сорок…

— Не торопись, — сказал Алексей. — Нам нужно точно зафиксировать момент появления. Пиши каждые пять градусов.

Они медленно поднимали температуру. 50 градусов — тишина. 60 — тишина. 70 — только шумы. 75 — лёгкий всплеск, едва заметный, похожий на одиночный импульс. Алексей нахмурился, проверил контакты. Чистые. Проверил заземление — надёжно. Лёня смотрел на термометр.

— 80 градусов, — сказал Лёня. — Пошло.

На экране, между тактовыми импульсами, возник нерегулярный «горб». Небольшой, амплитудой 0,02 вольта. Но он был. И он повторялся каждые несколько микросекунд. Алексей тронул ручку усиления, приблизил картинку. Сердце колотилось где-то в горле.

— 85, — Лёня остановил нагрев. — Смотрите.

Горб вырос в целую пачку импульсов. Частота 2,14 гигагерца, дрейф ±10 килогерц. Модуляция — низкочастотная, около десяти килогерц, похожая на пульс. Алексей придвинулся ближе, вглядываясь в зелёную рябь. Сердце забилось быстрее — не от страха, а от предчувствия. Лёня замер, даже дышать перестал. Он прошептал:

— Это не просто шум. Это структура. Как будто кто-то нажимает на телеграфный ключ.

*Сигнал имеет структуру, характерную для связанных автоколебательных систем. Огибающая не постоянна — она пульсирует с частотой 10,3 кГц, что соответствует времени переключения мемристорных переходов в дефектном ансамбле. При 85°C достигается пороговая энергия активации для коллективной синхронизации дивакансий. Частота 2,14 ГГц определяется средней длиной проводника в паразитном LC-контуре и ёмкостью диэлектрика между слоями. Вероятность спонтанного возникновения такой структуры на трёх образцах — менее 10^-8. Гипотеза: эффект управляемый, возможно, связан с протоколом «Рой», заложенным в чипы на этапе проектирования. Если это так, то чипы не просто дефектны — они запрограммированы на самоорганизацию.*

— Лёня, — Алексей повернулся к технику. — Теперь второй. #4773-Б. Подключай параллельно по питанию. Общая шина, но нагрев отдельный.