Алекс Глад – Код ЗАСЛОНа - 1. Тишина в цепях (страница 4)
Алексей подал питание на чип. Осциллограф дёрнулся. На экране, между тактовыми импульсами, горб вырос в целую пачку импульсов — с частотой 2,14 гигагерца, с модуляцией, похожей на низкочастотный сигнал, где-то в районе десяти килогерц. Лёня уставился на экран, открыв рот. В его глазах отражался зелёный светящийся узор.
— Это… это что?
— Не знаю, — ответил Алексей спокойно, хотя внутри всё сжалось в комок. — Это не брак. Брак не даёт регулярной модуляции. Это не помеха. Помеха не повторяется с такой точностью. Это похоже на пульс. Или на попытку что-то сказать.
*Зафиксирован сигнал на частоте 2,14 ГГц с дрейфом несущей ±10 кГц. Рабочая частота КОР-чипа — 3,8 ГГц. Появление субгармоники такой кратности невозможно без наличия паразитного LC-контура, образованного индуктивностью монтажа и межслойной ёмкостью диэлектрика. Амплитуда сигнала нелинейно зависит от температуры (линейный рост от 0,02 В при 60°C до 0,3 В при 85°C). Это указывает на мемристивный эффект, характерный для дефектов кристаллической решётки с гистерезисом (например, дивакансий в кремнии). При дальнейшем нагреве до 90°C сигнал становится хаотичным, что может свидетельствовать о переходе системы в режим автоколебаний. Вероятность спонтанного возникновения трёх идентичных дефектов на трёх независимых образцах — менее 10^-8. Гипотеза: дефект не случаен, а является следствием управляемой электромиграции примесей при перегреве в печи термообработки.*
Алексей выключил питание, откинулся на стуле. Спинка жалобно скрипнула. Лёня смотрел на него с ужасом и восхищением, его нога перестала трястись — замерла от напряжения.
— Алексей Иваныч… что мы делаем? Это же нештатная ситуация. Надо доложить начальнику смены.
— Не надо, — отрезал Алексей. — Покажем — заберут чипы, опечатают лабораторию, начнут проверки. А мы так и не узнаем, что это.
— А если это опасно?
— А если нет? — Он посмотрел на Лёню в упор. — Ты хочешь стать тем человеком, который спрятал голову в песок, когда ему показалось необычное? Ты же инженер. Мы не гадалки, мы технари. У нас есть приборы, логика и время.
Лёня заерзал, потупил взгляд. Он вытер вспотевшие ладони о штаны.
— Я техник-диагност. Мне с инструкцией работать, а не… чудеса разгадывать.
— Вот и работай. Поможешь мне разгадать одно «чудо». А потом мы решим, кому докладывать.
Алексей взял со стеллажа второй чип, #4773-Б, и подал его Лёне. Ручка пенала была чуть влажной от его пальцев.
— Начинай тестирование с этим. Те же параметры: нагрев до восьмидесяти пяти. Я запишу данные с первого. Посмотрим, повторяется ли сигнал.
Лёня неохотно принял пенал, достал чип пинцетом, установил в тестовый разъём. Руки у него тряслись, но работал он чётко, почти автоматически — привычка, выработанная годами монотонной диагностики. Алексей смотрел на него и чувствовал что-то похожее на благодарность. Этот парень был единственным, кто не задавал лишних вопросов. И единственным, кто не боялся нарушить регламент, если этого требовала работа. Лёня щёлкнул фиксатором разъёма, перевёл дыхание и кивнул — готово.
Через пять минут осциллограф второго чипа показал такую же картину — 2,14 ГГц, модуляция, нелинейная зависимость от температуры. Алексей записал параметры, сравнил с первым. Совпадение было почти полным, до десятых долей процента. Он постучал пальцем по экрану, проверяя, не сбой ли это прибора. Нет, показания устойчивые. Осциллограф «Цезарь» никогда не врал.
— Лёня, теперь третий, #4773-Ж.
— Но это же… Это означает, что они все трое дефектные. И дефект одинаковый.
— Да. И это не случайность. Случайность не повторяется трижды с такой точностью.
Алексей задумался, подперев рукой подбородок. Если бы это была обычная технологическая ошибка — например, неправильная маска при фотолитографии, — то дефект располагался бы в одном и том же месте топологии и имел бы постоянную амплитуду. Но дорожки были разными. Он сам видел под микроскопом: на одном чипе лишняя линия шла от шины питания, на втором — от тактового входа, на третьем — от резервного контакта. Разные места, разная геометрия, но одинаковое поведение. Словно дефекты «выбирали» себе путь, но подчинялись одному и тому же закону.
— Лёня, дай-ка эталонный чип из старой партии. 2019 года.
— Зачем? Он же не используется уже лет двадцать. Герметизация могла нарушиться.
— Дай, говорю. Нарушилась бы — мы бы увидели коррозию контактов. А они блестят.
Лёня порылся в глубине стеллажа, на самой нижней полке, вытащил пыльный антистатический пенал зелёного цвета. Сдул с него пыль, чихнул. Внутри лежал КОР-чип старого образца — ещё без пост-апокалиптических восстановлений, с оригинальной топологией и заводской герметизацией. Чип был тяжелее, подложка толще, контакты шире. Алексей установил его в разъём, подал питание, прогнал те же режимы — нагрев до 85°C, запись осциллограммы. Осциллограф показал ровную линию, лишь слегка подрагивающую от тепловых шумов. Никаких паразитных сигналов.
— Значит, — медленно проговорил он, — аномалия появилась при восстановлении. Раньше этих чипов такого не было. Это не заводской дефект, не ошибка проектирования. Это что-то, что возникло в процессе нашей работы.
— Может, брак при термообработке? — предположил Лёня. — Мы же недавно меняли печь. Авария была, перегрев до пятисот двадцати градусов.
— Откуда знаешь?
— В журнале видел. Я же вам тогда показывал, когда вы спросили про допуски. Я тогда подумал, что это ерунда, просто цифры. А теперь…
Алексей резко встал, подошёл к стеллажу с документацией. Перелистал несколько подшивок, нашёл журнал термообработки за прошлый месяц. Пальцы пробежали по пожелтевшим страницам, остановились на нужной. Сверил даты: партия #4773 проходила финишный отжиг в тот самый день, когда, по записям, температура в печи подскочила до 520°C. Три минуты перегрева. Три минуты, которых хватило, чтобы изменить структуру кремния на микроскопическом уровне.
— Вот оно, — сказал он тихо, проводя пальцем по строчке. — Перегрев. При такой температуре начинают мигрировать примеси. Фосфор, бор — они диффундируют в разы быстрее. Образуются сложные дефекты. Дивакансии, ассоциации вакансий и межузельных атомов. Если их много и они пространственно сближены… они могут взаимодействовать. Создавать связанные системы.
Лёня побледнел. Губы его дрожали, он поправил очки, но те снова съехали, и он поправил их ещё раз.
— Вы хотите сказать, что эти чипы… живые? У них есть что-то вроде… коллективного поведения?
— Я хочу сказать, что мы ещё не знаем, что это. Но это не просто брак. Это новая структура. И она не была предусмотрена ни в каких спецификациях. Она выросла сама.
Алексей закрыл журнал, спрятал его в ящик стола. Запер ящик на ключ — тот самый, что висел на цепочке вместе с лупой. Повернул ключ дважды. Взглянул на часы — 07:15. Скоро начнётся основная смена, придут другие инженеры, начнутся разговоры, сплетни, докладные. Нужно было решать, что делать.
— Лёня, с этого момента — никому ни слова. Ни родителям, ни девушке, ни даже кошке, если она у тебя есть.
— Но…
— Ни слова. Я разберусь. А ты продолжай тестирование. Если найдёшь ещё аномальные образцы — сразу ко мне, не записывая в общий журнал. Понял?
Лёня кивнул, отвёл взгляд. Его нога снова заходила ходуном, но медленнее, чем обычно — он пытался успокоиться. Сжал пальцы в кулаки, разжал. Вытер пот со лба.
— Хорошо, Алексей Иваныч. Я сделаю.
Глава 3. Аномалия номер три
Лёня вернулся в лабораторию, когда Алексей уже перебирал пинцеты на столе. В руках у техника была стопка бумаг — журналы, распечатки, старые накладные с пожелтевшими краями и пятнами машинного масла.
— Принёс? — спросил Алексей, не поднимая головы. Он проверял каждый пинцет на просвет: кончики должны сходиться без зазора, иначе микроскоп покажет ложные дефекты.
— Да, Алексей Иваныч. Всё, что нашёл по партии #4773. И эталонный чип из старого запаса — 2019 года, ещё с оригинальной маркировкой.
Лёня положил пенал на стол. Зелёный, с выцветшей наклейкой, на которой едва читался серийный номер, написанный чёрным фломастером, почти стёршимся. Алексей взял его, взвесил на ладони. Ощущение было другим — тяжелее, плотнее. Современные чипы делали на тонких подложках, экономили кремний. Старые были монолитными, почти брутальными в своей технологической простоте. Он провёл пальцем по шершавой поверхности пенала, сдул пыль.
— Спасибо. Установи его в тестовый разъём, повторим условия. Только осторожнее с контактами — старая бронза может быть хрупкой.
Алексей сел к осциллографу, подключил второй канал для синхронизации. Лёня аккуратно, кончиками пинцета (своими, не Алексея, — дешёвыми, с тусклыми губками), извлёк эталонный чип из пенала. Подержал его на свету, проверяя, нет ли трещин. Вставил в разъём, аккуратно, без перекоса, нажал до щелчка. Защёлкнул фиксатор, услышав характерный сухой звук. Подал питание — 3,3 вольта, стабильно. Зелёный светодиод на блоке питания загорелся ровно.
— Начинаю нагрев, — сказал Лёня. — Шестьдесят градусов… семьдесят… семьдесят пять, восемьдесят, восемьдесят пять. Стоп.
Он отдернул руку от термостата, будто обжёгся. Алексей придвинулся ближе к осциллографу, вгляделся в зелёную сетку экрана. Там, где обычно бежала ровная линия тепловых шумов, сейчас была почти идеальная тишина. Только редкие выбросы — флуктуации, которые невозможно убрать без сверхпроводящих фильтров. Но никакого «горба», никакой посторонней частоты.