Алекс Джун – Дети мертвой звезды (страница 19)

Я практически сегодня не спал. Ночь наша прошла тревожно – мы всё время боялись, что опять набегут очередные охотники за едой. Но то ли город этот практически вымер, то ли смельчаков больше не осталось, но больше нас никто не побеспокоил. По крайней мере пока. Несколько часов мы вели яростные споры, что делать дальше – уехать, найти новое убежище или разойтись каждому в свою сторону?

Эй, конечно, хотела ехать дальше. Она выдвигала сумасшедшие идеи, лишь бы последнее слово осталось за ней.

– Надо найти взрывчатку и взорвать эту кучу мусора к чертям! – восторженно восклицала она, нехорошо сверкая глазами.

– А заодно и пути, – язвил Лёд. – И поезд в придачу. А лучше нам всем из вагона не выходить – будет эффектная драма. Приехали, чтобы взорваться в чумном поезде. Вот будет потеха. Актуальный нелогичный финал для наших бессмысленных жизней.

– Тогда иди, разгребай путь руками! – топала ножкой Эй.

Я и Врач сидели на лавке, периодически царапая буквы каждый в своём блокноте. Лёд устроился в куче одеял на полу, меланхолично созерцая унылости за окном. А Эй бегала туда-сюда по вагону, наводя суету. Булочка, думая, что это такая игра, носилась вместе с ней. Какая жизнерадостная собака-убийца. Хорошо, что мы ей нравимся.

– Надо выяснить, как обстоят дела с пищей в этом городе. Все встречные местные – ходячие скелеты, – задумчиво проговорил Лёд, а я мысленно приготовился к очередной лекции про антропофагию и тому подобное, но, слава богам, обошлось.

– Тень выяснит, есть ли здесь водоём с рыбой, птицы, словом, всё, что сгодится в пищу, а мы можем пройтись, поискать тёплое убежище поудобнее этого вонючего прокопчённого вагона. И снег скоро сойдёт. Надо позаботиться об источнике питьевой воды заранее.

– Знаю я эти твои уютные убежища, – прошипела Эй. – Крысиные подвалы да жуткие промёрзшие квартиры.

– Та квартира с жёлтыми обоями была уютной, даже окна целые, – парировал Лёд, доставая из кармана перочинный нож. – Зря мы из неё ушли.

– Шутишь, что ли? – Эй резко остановилась и в изумлении воззрилась на своего спутника. – Там в потолок был вбит крюк с оборванной верёвкой, из которой явно в своё время вынули висельника. А твои жёлтенькие обои были сплошь исписаны пугающими надписями. А гипсовая голова коня?

– Что с конём-то было не так? – нахмурился Лёд, медленно проводя тупой стороной ножа по большому пальцу.

Эй изогнула бровь, опустилась на корточки возле Льда и решительно вырвала из его пальцев нож.

– Тебе мало синяков вчера наставили? Вот ведь! Про коня, – продолжила она, устраиваясь под боком у Льда и пряча нож в карман. – Его же явно лепили с жеребца Апокалипсиса, который на себе Смерть несёт. Выпученные глаза, злобный оскал, как на той картинке у председателя в комнате…

– Оскал у коня? – фыркнул Лёд. – Он мне напоминал нашего славного пони, жившего в коммуне. Помнишь, мы катались на нём в детстве?

– Его славно сожрали, – повела плечами Эй.

– Он сдох от старости! – вскипел Лёд.

– Да слопали его! Не удивлюсь, если это были твои братья, – отмахнулась Эй, явно не замечая, как её слова действуют на Льда, руки которого напряглись, а глаза потемнели сильнее обычного.

Лёд вскочил и молча вышел из вагона. Эй даже не попыталась его остановить, словно не заметив, как он огорчился. Наблюдая за её реакцией, я пришёл к выводу, что она нарочно ударила его в больное место, зная, к чему это приведёт.

– Он любил того пони? – зачем-то спросил я, хотя знал, что она может соврать.

Эй проигнорировала мой вопрос, она закуталась в одеяла Льда и отвернулась.

Я всё же решил догнать Льда. Выйдя из вагона, я увидел его, ссутулившегося, отошедшего от нашего поезда буквально на каких-то десять шагов. Заметив, что он с каким-то остервенением грызёт ноготь на большом пальце, я решил для начала попробовать с ним поговорить.

– Занимаешься самоедством? – усмехнулся я, пытаясь поймать его рассеянный пустой взгляд. Лёд перестал терзать ноготь и бессмысленно на меня воззрился. В его глазах медленно тонуло безумие, отчаянно цепляясь за здравый смысл и физическую реальность. Я уже научился подмечать эти его перемены.

– Ноготь отрастает на два миллиметра в неделю. А вот после такой ерунды кровь остановится через две-три минуты, – произнёс он, показав мне крошечный укус на пальце и быстро сморгнув. Безумие булькнуло и ушло на дно. Но я знал, что оно не оставит попыток выбраться на поверхность. И однажды, скользкое и холодное, подобно членистоногим, первым выползшим на сушу, безумие Льда сможет удержаться на поверхности, зацепившись за кости сожранного самим собой разума. Миллиарды лет живые организмы сражались друг с другом за право стоять на вершине эволюционной цепочки. И вот, добившись своего, человечество решило разбежаться и сломя голову сигануть вниз. А что ещё делать, когда стоишь на вершине мира? Эх, если бы хоть кто-то из людей смог заслужить ангельские крылья, возможно, у цивилизации был бы шанс. Но таких не нашлось. И вот мы все несёмся вниз. А падение занимает на порядок меньше времени, чем восхождение.

– Если тебе надо узнать, сколько времени прошло между тем или иным событием, просто спроси меня. – Я пожал плечами и призвал свою самую дружелюбную улыбку – увидев её, даже мой дед переставал ворчать, правда, буквально на пару минут. Может, она сердце Льда растопит? Несмотря на все заигрывания с Эй, мне действительно хотелось иметь в его лице друга.

– Заноза сказала, что моего пони съели. А я помню, как сам его хоронил, присыпал тельце землёй. Будто это было вчера. – Он сжал кулаки и снова посмотрел на укушенный палец. – Зачем она так со мной?

– Дед говорил, только в книгах за плохими поступками обязательно скрывается мотив. В жизни зло действует бессмысленно и излишне жестоко. Причина часто несоразмерна совершённому поступку. Человечество сделало большой рывок в технологическом развитии, изобретя интернет, смартфоны и прочие чудеса, но вот в духовном плане особого прогресса заметно не было. И даже библейские заповеди никого не спасли. Увы. Любые убийства могли найти оправдания, особенно массовые, совершённые государственной машиной. Любовь всё больше опошлялась и сводилась к немыслимой сексуальной распущенности, а понятие свободы было доведено до такого абсурда, что её стало невозможно отличить от рабства. – Внезапно выпалив эту тираду, я чуть не задохся. И что это меня понесло проповедовать и клеймить человечество? Не умею я строить диалоги. Было такое ощущение, будто в меня вселился дед. Мне даже захотелось вскричать: «Изыди!» Ну а что вы хотели – я же тоже падаю в глубины безумия, просто чуть медленнее прочих.

– Твой дед был умным? – прищурился Лёд.

– В его словах разумность всегда соперничала с глупостью. – Я посмотрел на небо, безуспешно пытаясь припомнить лицо дедушки. Сколько лет прошло с его смерти? Я мог лишь догадываться.

– Как и у любого из нас. Твой дед был хорошим? – продолжил допрос Лёд. Отвлёкшись на разговор со мной, он перестал себя истязать. Часы его, видите ли, нервируют, а раны на теле – нет. Больной мир порождает больных созданий.

Хорошим? Вопрос Льда слегка меня озадачил, я снова безуспешно оглядел плотные облака, будто ждал, что дед гаркнет оттуда: «Хороша Маша, да не наша!» или «Хорош цветок, да остёр шипок!». Я усмехнулся, вспомнив признание Эй о том, что она ждёт, как Бог ткнёт в неё перстом с неба. Вот бы она удивилась, если бы вместо Всевышнего это проделал мой дед!

– Хорошо худо не живёт, – невпопад прошелестел я, покряхтывая (Изыди!), и продолжил уже более громким голосом: – Дед всегда был в скверном настроении, злился, кричал по пустякам, но тем не менее – не знаю, как это объяснить, – я уверен, что он был добр ко мне, несмотря на всю свою невыносимость. А может, он и любил меня, по-своему.

– Любовь и добро не измерить, – вздохнул Лёд.

Мы замолчали, остро ощутив, что наш разговор стал приторно банальным и бессмысленным. Кажется, именно такими вот диалогами да пикантными сплетнями питались люди на светских вечерах. Чудные были нравы. Я припомнил пару сентиментальных историй. Мда, времена идут, а мир всегда нелеп, хоть и сменяет эпохи, словно клоунские маски (одна хлеще другой).

Не говоря больше ни слова, мы медленно пошли вдоль улицы. Город этот ничем не отличался от того, в котором я родился. Кучи мусора, разбитые бетонные и кирпичные дома, кривые деревья, медленно, но верно отвоёвывающие себе ареал обитания. Я обречённо оглядел пейзаж «новой жизни». И увидел дерево, кору которого можно есть. Возможно, приспосабливаться к новому месту нужно вот с таких мелочей. Я достал нож и принялся методично обдирать ствол. Известно, что многие травоядные животные выживают зимой в лесу благодаря древесной коре. Конечно, не у всякого дерева она съедобна, некоторые слои коры полезны лишь ранней весной, когда из деревьев можно добыть питательный сок. Совсем скоро можно будет собрать сок берёзы. А я его обожаю! Много полезных сведений о выживании я получил из военных методичек, найденных в библиотеке. Оттуда я узнал, что практически в любом лесу можно найти что-то съедобное, даже самой суровой зимой. А нынешние города очень удачно прибирает к рукам (ветвям?) природа, давая скудное пропитание. Мне этого вполне хватало. В конце концов, человечество как вид прожило в первобытной дикости на подножном корме гораздо больший промежуток времени, чем втиснутое в корсет цивилизации и приученное к полуфабрикатам. Хотя не буду возводить хулу на эпоху потребления – консервы и «вечные» химозные продукты не раз меня выручали. Собрав кору, мы пошагали дальше. Лёд всё время нервно озирался – его беспокоили озлобленные местные жители, – но я, как ни странно, был совершенно безмятежен. Тем более что, кроме нас, на улице никого не было видно. Наверное, наш поезд в первые часы своего прибытия привлёк всех, кто был достаточно смел и сообразителен, чтобы попробовать его ограбить. А может, вести о «чуме» Эй и бешеной собаке-убийце расползлись по городу, обезопасив нас от новых гостей? Как знать. Но стоило мне мысленно выдохнуть, как я услышал странный сбивчивый звон. Судя по лицу Льда, это был дурной знак. Он встал как вкопанный и пробормотал: «Вашу ж мать», – а после схватил меня за рукав и втащил в ближайший переулок.