Алекс Джун – Дети мертвой звезды (страница 18)

Эй, до того стоявшая молча в стороне, подошла к говорившей практически вплотную и неожиданно слабым голосом произнесла:

– Мы покинули наш дом из-за холеры. Возможно, все мы и все наши вещи заражены. Прошу, уходите отсюда. Не рискуйте жизнями.

После чего Эй внезапно согнулась пополам, закашлялась и её стошнило, забрызгав рваные ботинки стоявшей рядом женщины. Та в немом ужасе отпрянула, а её подруги, за исключением раненой, взвизгнули и бросились бежать. Эй утёрлась рукавом и виновато развела руками.

– Тогда мы сожжём вас вместе с поездом, – процедила женщина, медленно отступая.

– У нас ядерное топливо, быть может это не холера, а лучевая болезнь, – прохрипела Эй, сплёвывая слюну. – Ты знаешь, что случилось с городом, где взорвался ядерный реактор?

Мы со Льдом тревожно переглянулись. Наш поезд уж точно никак не был похож на атомный. Да, я находил в книгах эскизы авантюрных инженерных проектов дирижаблей, самолётов и автомобилей с ядерными реакторами. Но ни один из них, насколько мне известно, так и не был воплощён в реальность.

– Наш тепловоз на атомной тяге, – продолжала самозабвенно врать Эй. – Он…

Тут она снова закашлялась, и на её губах выступила кровь. Женщину, видимо, это сильно впечатлило, она мгновенно отскочила в сторону, помогла встать раненой, и вместе они поковыляли прочь, не проронив больше ни слова.

– Ты больна? – ошарашенно проговорил я, глядя на Эй. Она действительно была бледной, её веснушки горели на коже, как никогда ярко.

– Да всё в порядке! – Лёд осторожно спустился с крыши. – Эти спектакли Заноза проворачивает с самого детства. Людей на инстинктивном уровне отталкивает от тех, кто блюёт или кашляет кровью. Один раз она даже специально описалась…

– Хватит трепать! – злобно вскричала Эй, с которой, как по волшебству, слетел морок умирающей несчастной девочки.

– А кровь откуда? – всё же решил уточнить я.

– Вот! – Эй приблизилась ко мне и пальцами оттянула щёку, демонстрируя рану. – Прокусила, когда кашляла.

– А рвота? – не унимался мой внутренний ипохондрик.

– Вспомнила голого Льда! – съязвила Эй.

Он хотел было ответить, но не успел, поскольку в нашу сторону шли недружелюбного вида мужчины, все как один бородатые и косматые. Двое из них уже повстречались мне сегодня на улице, но их спугнула Эй.

Похоже, каждый житель привокзальной территории теперь попытается нас ограбить.

– В ружье нет больше патронов, я последние отстрелял, – прошептал Лёд.

– Сами теперь изображайте больных! – воскликнула Эй. – Я не смогу второй раз.

– Ты рано сдаёшься, остался план «мокрые штанишки», – промурлыкал Лёд и тут же получил пинок под зад от Эй.

– Давайте зайдём в поезд? – предложил я, пересчитывая идущих к нам гостей.

Четверо мужиков. Многовато.

– Эй, заходи в поезд, – приказал Лёд. – Ты всё равно плохо дерёшься. А мы останемся снаружи. Не можем же мы вечно прятаться.

Видимо, услышав его слова, Врач тут же открыл дверь, и Эй заскочила внутрь. Послышался лязг замка. А как же я? Я вот тоже драться не любитель.

– Только не говори мне, что ты столько времени прожил один, не умея дать отпор, – пробормотал Лёд.

Я вздохнул. Конечно, в нашем мире иногда приходиться прибегать к насилию, чтобы выжить. Но я это ненавижу.

Мужики решили пропустить этап приветствия и сразу бросились на нас с кулаками. Ружьё Льда их вообще не впечатлило ни капли. Даже когда один из них получил прикладом по морде. Ножка от стула сломалась после первого же удара. Я как чувствовал, что это ненадёжная вещь. Пришлось вспоминать дедовы приёмы. Он и драться меня учил. Не так красиво, как это описывают в книгах, а подло, грязно, но эффективно. Бить в глаза, нос, горло и пах. Не мешкать, не зевать и не жалеть. Лёд тоже хорошо дрался, но всё же четверо против двоих – это практически без вариантов. Через пять ярких, героических минут мы начали заметно сдавать позиции. Мне ужасно не хотелось быть зверски избитым, но я чувствовал, что всё к тому и идёт.

Внезапно я услышал знакомый лай. Булочка! Собака со всех лап неслась к нам. С разбегу она вцепилась одному из мужчин в горло. Воспользовавшись этой заминкой, упавший было Лёд снова вскочил на ноги и вернул себе преимущество в бою. Я тоже не растерялся. Но мне хочется опустить кровавые подробности. Никогда не любил читать книги, в которых чьи-то внутренности со смаком размазывали по страницам. Поверьте, что обломок от ножки стула может стать причиной чьей-то смерти. Как и удар в висок. Булочка продолжала рвать мужиков на куски. Через непродолжительное время двое из них сбежали, оставшиеся же были мертвы.

Оттаскивая тела подальше от нашего убежища, я с содроганием смотрел на окровавленную морду крутящейся под ногами Булочки. Возможно, это не дед её истязал, а собака была натренирована защищать хозяина и убивать врагов, пройдя множество схваток. Но нас же она не тронет?

В который раз я убедился, что не стоит доверять домыслам. Только факты. Зря я тогда не заглянул в мешок.

Тень

Моя матушка любила всё время повторять: «Nemo judex in causa sua, Nemo judex in causa sua»![25], вбивая эти фразы в нас с сестрою, словно гвозди в руки Христовы. О, моя милая сестрица! Где же ты теперь, мой кроткий и тихий котёнок? Лишь удобрением служишь земле! Человек мыслил, чувствовал, двигался – но миг! И вот уж не найти его – осталась лишь оболочка. Плоть, кровь, кости – всё на месте, нет ран, ни внутри, ни снаружи, но и её нет. Нет сестры! Сколько раз мысленно молил я: «Талифа куми!» – «девица, встань!» Кричала мать: «Бо Господи явися нам!»[26] Но не слышали нас небеса. Даже если и зов наш пробился сквозь грешное бытие, взрезая облака, ангелы промолчали.

Я видел столько изуродованных тел! Поеденных хворью, рассыпающихся на части… Но они жили! Дышали! Вопреки всем медицинским трактатам. А моя сестрица испустила дух молодой и здоровой. В какой же миг в ней затухла искра жизни? Возможно ли отыскать её в человеческом теле и раздуть мехами, подобно углю? Отчего же в одних людях искра горит так нестерпимо ярко, а у других гаснет даже от лёгкого сквозняка? И другое неясно – у всех ли искры души из одного источника?

Пламена горят в каждом из нас – это единственный дар, что мы приносим в этот мир из первозданного хаоса и духовного измерения. Но один ли Дух их зажёг? Един ли Бог для всех?

Audi, vidi, sili![27]

Матушка, матушка. Я помню все слова твои. Ты твердила: «De lingua stulta incommoda multa!»[28].

Мои спутники так много болтают, но каждый мне полезен, каждый уникален. Первый и самый хитрый из них – именно он добывает нам пропитание с такой лёгкостью, будто бы может превращать камень в хлеба. Он незаметен, но незаменим. Он Тень наша, в нём скрывается и сила, и страх.

Второй – свирепый и страстный. Он открывает нам дороги. Но ведёт ли он нас в землю, где течёт молоко и мёд, или водит кругами ада, искушая и испытывая? Я был близок к греху, едва не став убийцей, но удержался. Я выслушал в груди второго два сердца. Одно – злое и эгоистичное, второе – любящее и нежное. Они перебивают друг друга, разрывая своего хозяина на части и ввергая в хаос его организм, выстукивая рвано и неритмично, с надрывом, словно каждый удар может стать последним. Несмотря на застывшее имя, второго бесконечно крутит и мотает из стороны в сторону в неумолимом потоке времени под непредсказуемое внутреннее «БАМ БАМ бом бом БАМ бом». Если представлять человеческое тело как весьма точный механизм, то суть второго подобна сломанным часам, которые, тем не менее, два раза в сутки показывают верное время. И именно в такие моменты он чувствует себя хуже всего. В детстве сестра частенько крутила меня на ржавой железной карусели до тошноты. Я до сих пор помню тот отвратительный миг, когда спрыгиваешь на землю, но вместо того, чтобы ощутить под собой что-то незыблемое, цепляешься за ускользающую твердь, стараясь заставить непослушное тело повиноваться и стать синхронным реальности. Должно быть, это то, что этот несчастный ощущает ежесекундно. Карусель дней – тошнотворная передышка – карусель дней. Он, конечно, привык, нашёл способ цепляться за твердь и ставить метки. Первый скоро поймёт это. А быть может, он знает, но предпочитает малодушно не замечать. Ах, если он не поторопится, то ему достанутся одни кости. Sero venientibus ossa[29]. Но всё пустое. Быть может, его как раз и пугает её неистовость, которую и гасит второй своим болезненным сладострастием.

Она – самое ценное для меня. Её искра светит ярче всех прочих. Я знаю, этот светлячок осветит мне путь к истине, если я дам себе и ей время.

«Талифа куми!» – вскричу я, когда пробьёт заветный час. И она встанет.

Но сомнения, сомнения как никогда прежде поедают меня. Неужели я рискнул построить новую Вавилонскую башню? Я не буду себя судить. Как говорила матушка: «Nemo judex in causa sua!»[30] и добавлю ещё: «In magnis et voluisse sat est!»[31]

Эти строки я бы слезами прожёг на камне. Так горячо моё желание.

Дневник Тени

Запись двадцать первая, длинная

Сейчас, когда я сам начал вести дневник, я ясно осознал, что в каждой книге скрыто намного больше смыслов, чувств, личного опыта и идей, чем способен увидеть самый внимательный читатель или проницательный критик. Хоть по буковкам разберите мою писанину, к сожалению, вы не отыщете и десятой доли того, что я хотел бы до вас донести, дорогие мои неведомые читатели. Человеку всегда хочется быть правильно понятым, даже тогда, когда он сам не совсем осознаёт себя. Раньше люди ходили для этого к психологам или священникам, болтали с друзьями за чашечкой кофе. Мы же – поколение, проклятое стылым одиночеством.