Алекс Джиллиан – Изъян (страница 61)

Я торопливо задираю рукав халата. На запястье темнеет багровая полоса ссадин, проступают синяки. Та же картина на втором. Дальше смотреть не решаюсь. Одернув рукава, прячу лицо в ладонях.

Тишина вокруг обретает зловещее звучание. Перед глазами вспыхивают хаотичные образы, перемешиваясь в диком хороводе. Я сдавленно всхлипываю, сжимаясь в комок. Паника нарастает, грозя захлестнуть с головой. Холодеют кончики пальцев. Сердце стучит где-то в горле, отзываясь тупой пульсацией в висках и затылке.

— Я вколол тебе сильное обезболивающее. Через несколько часов повторю, — раздаётся рядом тихий голос. — Раньше нельзя. Прости.

Сердце с размаху разбивается о грудную клетку. Внутри что-то тоскливо рвется, жжется, горит… Я вздрагиваю и отнимаю руки от лица.

Словно материализовавшись из воздуха, Саша стоит прямо передо мной. Буквально в шаге от кровати. С ног до головы облачен в черное, как и полагается демону, вырвавшемуся из Преисподней. Руки спрятаны в карманы брюк. Тяжелый цепкий взгляд устремлен прямо на меня, линия челюсти напряжена, в прищуренных глазах все тот же непроглядный мрак, выбивающий весь воздух из моих легких.

— Мне не больно, — охрипшим до неузнаваемости голосом шепчу я, делая вожделенной глоток кислорода.

Это правда. Я почти не чувствую своего тела, эмоции и реакции заторможены, но мозг работает на полную мощь. Меня терзает и душит осознание того, что чудовищная боль, которую мне причинили, забрала с собой и часть меня, оставив пустую безжизненную оболочку.

Я, как рожденный в муках младенец, потерянно озираюсь вокруг, пытаясь понять, как выжить в этой новой безжалостной реальности, где из каждого темного угла на меня свирепо скалят зубы призраки прошлого. Моего… нашего.

Грудную клетку сдавливает тяжёлое, сводящее судорогой ожидание продолжения кошмара, но то, что мы сделали, не было страшным сном. Мы лжецы и притворщики — оба, но он — больше, потому что знал, всегда знал и целенаправленно держал меня в неведении.

Почему?

Из милосердия, жалости, страха?

Что изменилось теперь?

Мысли хаотично мечутся в голове, складываясь в уродливые пазлы. Общей картины пока нет, но и того, что я сумела сопоставить, достаточно для того, чтобы содрогнуться и ужаснуться.

— Как тебе удалось? — сипло спрашиваю я, глядя в непроницаемые черные глаза.

Александр в недоумении сводит брови, пристально всматриваясь в мое лицо. Кажется, он не ожидал подобного вопроса.

Еще бы… Саша наверняка думал, что в первую очередь я потребую объяснений его садистским наклонностям, которые он продемонстрировал мне с таким удовольствием и полной самоотдачей, но слегка не просчитал эффект от примененной шоковой терапии.

— Заблокировать мои воспоминания, — не отводя взгляда, поясняю я.

Удивляюсь тому, что могу держать спину прямо под прицелом его проницательных глаз. Я не шарахаюсь в сторону, когда он берет стул и, поставив рядом с постелью, усаживается напротив. Не зажимаюсь, не трясусь и не рыдаю в истерике, когда наклоняется вперед, опуская локти на свои колени.

От мужа по-прежнему исходит давящая разрушительная энергия, но я, как ни странно, больше не чувствую угрозы с его стороны. Он накормил своих чертей и в данный момент не представляет для меня опасности. Не знаю, почему я в этом так уверена. Просто знаю и все.

— Иногда сны бывают очень реальными, но самые страшные лучше забывать, как только открываешь глаза, — слово в слово цитирую его же фразу, сказанную семилетней девочке почти двадцать лет назад. — Так проще жить, — тихо добавляю я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Ты ошибся, Саш. Не проще. Ничуть не проще, — добиваю на одном дыхании.

Он молчит, бесконечно долго гипнотизируя своим взглядом.

Сдвинувшись к краю кровати, я опускаю голые ступни на прохладный пол. Полы халата расходятся, выставляя напоказ припухшие бордовые ссадины на моих щиколотках и не только их. Укусы и синяки темными пятнами расползаются по всей поверхности ног и наверняка выше, но демонстрировать все его художества я не намерена.

Он и так прекрасно видел последствия выгула его сорвавшегося с поводка зверя, пока одевал меня и обрабатывал мои раны. Не думаю, что Саша доверил бы это кому-то другому. Он привык сам заботиться обо мне. И ломать тоже… привык сам.

Муж неприязненно морщится, изучая собственные отметины на моем теле. На секунду отводит взгляд, а затем снова смотрит в глаза. Прицельно, прямо, не моргая. Черная мгла в широких зрачках становится гуще, но не пугает. В черных глубинах дрожит что-то еще. Неуловимое, сложное, предательски похожее на отчаянье, но не имеющее ничего общего с раскаянием или сожалением.

— Не нравится? — с ядовитой усмешкой бросаю я, плотно запахивая халат.

— Нет, Ева, — качнув головой, он наконец нарушает свое затянувшееся молчание. — Хочешь это обсудить?

Прозвучавший вопрос вызывает у меня вспышку нервного смеха. Я на удивление четко представляю, как полулежу на кушетке в его рабочем кабинете, а он, запустив маятник на своем столе, тем же тоном предлагает мне «обсудить проблему».

Интересно, какой совет бы он дал, если бы я действительно оказалась его пациенткой, подвергшейся жесткому насилию со стороны мужа? Бежать прочь от него без оглядки или подстроиться и научиться получать от этого удовольствие?

Как Алина, например…

Смех застревает в горле, губа снова трескается и кровит, а в сердце одновременно впиваются сотни острых игл, заставляя меня захлёбываться болью. Не физической, а той, что ранит и терзает в разы сильнее.

— Возьми, — Саша протягивает мне антисептическую салфетку, не рискнув прикоснуться сам.

Я машинально прикладываю резко пахнущий квадратик к губе, осторожно промакивая кровь. Ранки немного саднит и щиплет, но этот лёгкий дискомфорт несравним с той бурей, что беснуется у меня в душе.

Сухое горло обдирает, страшно хочется пить. Скосив взгляд на прикроватный столик, замечаю там бутылку минеральной воды. Саша тут же тянется за ней и подает мне, предварительно отвернув крышку. Внимательный такой, аж тошно.

Утолив жажду, я закрываю бутылку и бросаю рядом с собой.

— Голова не кружится? Есть не хочешь? — заботливо интересуется муж.

Меня передергивает от абсурдности и циничности ситуации. То, что мы оба ненормальные — для меня больше не секрет, но я искренне не понимаю, для чего он продолжает играть свою излюбленную роль. Я видела его без маски. Дважды. И нет никакого смысла натягивать ее снова.

— А если попрошу организовать пиццу и бутылку водки? Сделаешь?

— Плохая идея, — он отрицательно качает головой. — Алкоголь и тяжелая пища усугубят твое состояние.

— Не удивил, — сухо ухмыляюсь. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — напоминаю я.

— Какой именно?

— Ты знаешь, какой! Не заставляй меня повторяться. — вспыхиваю я.

— Мне нужно понять, что именно ты вспомнила, — не моргнув глазом, спокойно парирует он.

Черт, и как у него так получается? Железобетонное самообладание? Отсутствие элементарных эмоций? Или особенное строение психики? Мой мир в сотый раз в руинах, а он ведет себя так, словно мы обсуждаем самые заурядные бытовые вопросы.

— Мы убили двух людей, Саш, — неосознанно повышаю голос. — Возможно, они заслужили, потому что были гнилыми и жестокими мразями, но это не снимает с нас ответственности. Я хочу знать, как ты заставил меня забыть и каким образом удалось скрыть двойное убийство. Это ты устроил пожар? Или Харт надоумил? Ты же ему тогда отправил сообщение? — выпалив целую серию вопросов, я, спохватившись, бросаю взгляд на барельеф с символом клуба на стене.

На мгновенье растерянно замираю, поняв, что он отсутствует. Вырван с корнем. На его месте торчат только обрывки проводов и сломанное крепление.

— Камер нет, — поясняет Александр. — Говори, нас никто не услышит. И начни с какого-то одного вопроса, иначе получится сумбур, — дипломатично советует он.

— Как после всего, что случилось, я оказалась в гостевой комнате? Я точно знаю, что ничего не помнила, когда проснулась там и вышла в коридор, — выровняв дыхание, требовательно смотрю в его сумрачные глаза. Сердце выделывает пируэты в груди, в висках долбит пульс, предвещая жуткую головную боль.

— Охвачу сразу два вопроса, — сдержанно произносит Саша, сцепляя пальцы в замок и глядя куда-то поверх моего плеча. Не в глаза. Понятия не имею, что это значит. Виртуозно лгать он умеет и не разрывая зрительного контакта. — Ты права, то сообщение я отправил Тео. Он в тот день как раз прилетел в Москву, но не…

— Я в курсе. Дальше, — нетерпеливо перебиваю я.

— Пока Тео ехал, я помог тебе отмыть руки и лицо. Твоя одежда была в пятнах краски, и брызги крови не так сильно бросались в глаза. Затем я вколол тебе небольшую дозу рогипнола и переместил в свободную комнату в другой части дома. К приезду Харта ты уже крепко спала.

— Что за рогипнол? — с подозрением прищуриваюсь я. — Какой-то наркотик?

— Нет, — спокойно поясняет он, будто говорит о витаминах. — Это сильный седативный препарат. Он погружает в глубокий сон, расслабляет мышцы и стирает память за несколько последних часов. После попадания препарата в кровь человек может действовать почти осознанно, но потом ничего не вспомнит. Иногда остаются обрывки, будто чужие сны, без лиц и контекста.

Он делает короткую паузу, и в уголках его губ мелькает тень усталости.