Алекс Джиллиан – Изъян (страница 63)
Внутри разверзается черная клоака отчаянья и безысходности, но вместе с тем какая-то часть подсознания облегчённо выдыхает. Страшная правда наконец произнесена вслух, но от этого тьма на душе не рассеивается, а сменяется леденящим ужасом.
— Он мог…, — глухо произносит Александр. — Но не из-за монстров, Ева. И не из-за тебя. От страха — да, возможно. Ты должна знать, что Илья был психически нездоров. Он мог без причины толкнуть, ударить, а потом искренне не понимать, почему все вокруг в шоке. И те ножницы я не просто так у него отобрал. Заигравшись, Илья мог разозлиться и поранить тебя. Подобное уже не раз случалось, и острые предметы старались держать от него подальше, но Илона специально подсовывала их Илье, прекрасно понимая, что основным объектом для проявления его агрессии в нашем доме являюсь я. Прислугу она в расчет не брала. Им затыкали рты финансовыми отступными.
— Сумасшедшая сука. Она не только тебе сломала жизнь, — я ожесточенно сжимаю пальцы, чтобы не сорваться в истерику.
— Моя жизнь не сломана, — он бросает на меня долгий пронизывающий взгляд. — Ты меня спасла, Ева. Ты показала, что в жизни случается не только дерьмо, но и светлые счастливые моменты.
— В том, что я сделала, не было ничего светлого и счастливого, — с горечью возражаю я.
— Смотря с чем сравнивать, — в его слабой улыбке сквозит грусть. — А я не смог тебя защитить. Еще пара минут и…
— Ты вытащил меня из огня, — с нажимом перебиваю я.
— Обожжённую, едва живую, со сломанным позвоночником, — бесцветным тоном перечисляет он. — Я другого будущего для тебя хотел. Мне вообще стоило держаться от тебя подальше, но я не смог. Один раз взглянуть на солнце и прожить остаток жизни в кромешной темноте… Прости, я просто не смог.
Увидев глубокое раскаяние в его глазах, я снова обжигаюсь. Соленые слезы подступают к глазам, раздражая воспалённые веки. Саша столько раз признавался мне в любви, но так проникновенно и искренне — впервые. Я знаю, что он не лжет. Сейчас — нет. Его сжирают вина и боль, но их причины сокрыты гораздо глубже, чем я предполагала.
Между нами повисает взрывоопасная тишина, в которой намешано столько ингредиентов, что малейшее колебание или перекос могут спровоцировать разряд убийственного масштаба. Не знаю, как для него, но для меня точно.
— Как я попала в больницу, и почему этот факт не просочился в прессу? Синклит снова посодействовал? — проглотив застрявший в горле комок, хрипло спрашиваю я.
— Нет, они не в курсе, что в доме был кто-то еще. Тео вывез вас с отцом до прибытия пожарного расчета и доставил в частную клинику, где главным врачом работал его дальний родственник по материнской линии. За щедрое вознаграждение он согласился молчать и не сообщил о «сложном» случае с ребенком в соответствующие инстанции.
Я вцепляюсь в свои колени и дергаюсь от боли. Похоже, что действие анальгетиков подходит к концу и травмированные суставы дают о себе знать, напоминая о том, что я временно вытравила из мыслей.
Но они вернутся… непременно вернутся, если, конечно, Саша не приберег для меня дозу рогипнола.
Если не использовал его и раньше, как только я начинала задавать «неудобные вопросы» или слишком часто заговаривать о прошлом.
Иначе как объяснить внезапные и краткосрочные провалы в памяти?
Непроизвольно вздрогнув, я решительно откладываю разгадку этого витка головоломки на потом и возвращаюсь к теме моей экстренной транспортировки:
— При таких повреждениях я могла умереть в дороге.
— Больница находилась недалеко. В десяти минутах езды. Нам повезло.
— Сомнительное везение, — мрачно подытоживаю я.
— Скорая добиралась бы гораздо дольше, — уверенно произносит Саша, отчётливо проговаривая каждое слово. — Тео закончил медколледж в Лондоне. Получив мое сообщение, он ехал спасать меня, но первую помощь пришлось оказывать тебе. Он остановил кровотечение, обездвижил позвоночник, наложил временную шину и вколол противошоковый коктейль.
Звучит вполне достоверно и исчерпывающе, но вопросы все равно остаются. Целое море вопросов. Мне не хватит и суток, чтобы задать их все.
— А папа? Ему тоже заплатили, чтобы заткнуть рот? — мой голос срывается от накала напряжения, хотя в глубине души я всегда знала ответ.
Дорогостоящее лечение и операции, длительная реабилитация, собственный бизнес отца — все это и было ценой молчания. Лицемерно и цинично в чем-либо его обвинять. И точно не мне это делать. Я, как никто, понимаю, почему он согласился.
При всех своих недостатках и пагубных пристрастиях, папа очень сильно любит меня. Я никогда не чувствовала себя обузой, которую он вынужден был растить в одиночку. Отец искренне старался измениться ради меня, но каждый раз что-то мешало, и в итоге привело к чудовищной трагедии. Невозможно представить, что он почувствовал, когда протрезвел и осознал случившееся. Но если бы пострадал мой ребёнок, я бы тоже без колебаний приняла помощь и не стала поднимать волну, которая могла ударить в первую очередь по нам.
— Ему заплатили бы в любом случае, независимо от принятого решения, — после непродолжительной паузы категорично заверяет Саша. Я допускаю, что он не лжет, но…
— Это выбор без выбора.
Саша спокойно и сдержанно смотрит в глаза, не реагируя на негативные импульсы с моей стороны. Он не спешит с ответом, тщательно подбирая нужные слова, чтобы не развалить то шаткое и зыбкое, что еще теплится между нами, но с каждым новым откровением неумолимо просачивается сквозь пальцы как речной песок.
— Олег действовал исключительно в твоих интересах. Ты всегда была в приоритете. — муж говорит простые и очевидные вещи, а я продолжаю закипать. — Он до сих пор считает себя виноватым, что не уберег.
Слова «виноватым» и «не уберег» падают на меня тяжким грузом. Манипулировать и давить на человека можно разными методами, иногда придавая им чуть ли не благородную миссию.
Виноватый человек легче других поддаётся уговорам и обещаниям. Он склонен оправдывать и своё бессилие, и чужую жестокость — лишь бы избавиться от жара стыда.
Виноватый человек готов отдать все за иллюзию спокойствия и возможность не смотреть в глаза правде.
Я внезапно вспоминаю любимую фразу мужа — ту, с которой он начинал свои выступления:
Тогда мне казалось, что это его личная профессиональная формула, красивая и правильная, расчетливо бьющая в триггеры абсолютного большинства. Но я верила, что он действительно хочет помочь людям отпустить боль.
Теперь понимаю, как глубоко заблуждалась. Саша говорил это не для них и не для меня. Он говорил это себе. Чтобы убедить себя, что не несёт вины. Что всё, что он делает — это лечение, терапия, воспитание боли. Своеобразная исповедь, спрятанная под чужие диагнозы. Но он не лечил, он искал оправдание.
И, может быть, именно поэтому всё полетело к чертям? Потому что если ты научился оправдывать боль, рано или поздно начнешь считать её лекарством, чтобы после, запаковав его в красивую обертку, исцелять других.
— Папа знает, что Илону убила я? — озаряется меня очередная страшная догадка, вызвавшая жуткий приступ мигрени и резкий сбой сердечного ритма.
Саша откидывается на спинку стула и медленными движениями растирает виски, словно моя головная боль каким-то образом передалась ему.
— Далеко не сразу, но мне пришлось сказать на случай, если ты начнешь вспоминать, — от его сухих обезличенных слов внутри стынет леденящий ужас. — Он должен был знать, как реагировать. Но больше не знает никто. Только ты, я и твой отец.
— И как? Как он должен был реагировать? — севшим голосом спрашиваю я.
— Легкое медикаментозное вмешательство, — не глядя мне в глаза, отвечает муж. — Ничего серьезного и опасного для твоего здоровья. Мы вместе решили, что эти воспоминания тебе не нужны и принесут больший ущерб психике, чем лекарства.
— А меня спросить? — ошеломлено бросаю я, прикладывая ладони к пылающим от негодования щекам. — Вы даже не рассматривали этот вариант?
— Ева, не нагнетай. Твой отец ни разу не использовал препараты. В этом не было нужды. Ты ничего не вспоминала, пока меня не было рядом.
Пока его не было рядом??? Что это, черт возьми, значит?
— То есть ты… на регулярной основе… — потрясено замолкаю, не в силах озвучить фразу до конца, но судя по потемневшему выражению его лица и окаменевшим скулам, Саша отлично понял, что я имела в виду.
Снова поддавшись вперед, он максимально сближает наши лица. И на этот раз я отшатываюсь от него, как от прокаженного.