Алекс Джиллиан – Изъян (страница 45)
Промелькнувшие мысли о Еве на мгновение вводят меня в эмоциональный ступор, вызывая короткий паралич лицевых нервов, но я решительно отбрасываю их прочь. Не сейчас. С ней я разберусь позже. Сначала нужно закончить здесь, не допуская деструктивных сбоев и патологических реакций.
— Вы знали, что Романова посещала некий закрытый центр с психологическим уклоном? — внезапно спрашивает майор.
Я напрягаюсь, но только внутренне. Внешне он не заметит перемены.
— Слышал, — лаконично отвечаю я, сохраняя железобетонное хладнокровие.
— От кого?
— Я консультировал нескольких клиентов, связанных с подобными структурами.
Он выпускает дым в сторону окна, задумчиво наблюдая за бьющейся о стекло мухой, которая никак не может попасть в приоткрытую щель форточки и вырваться на свободу. Я иронично ухмыляюсь про себя, представляя, сколько подозреваемых, попавших в этот кабинет, точно так же пытались улизнуть от ответственности за совершенные преступления, но единственный выход, который им предлагали — тюремная камера.
— Когда вы видели Романову живой в последний раз? — быстро прикрыв тему клуба, Кравцов переходит к следующему вопросу.
— Два дня назад.
— Где?
— В моей частной клинике. На приеме.
Зажав сигарету в зубах, Кравцов делает очередную пометку в блокноте.
— Между вами были личные отношения?
— Только профессиональные.
— Вы уверены?
— Личное — категория, неприменимая к профессиональной этике.
— Я бы не отпустил свою жену к вам на прием. — он криво усмехается, не поднимая головы. — Но боюсь, ваши услуги нам все равно не по карману.
— Мое время действительно стоит недешево, — прямо говорю я. Какой смысл отрицать очевидный факт? — Но в некоторых случаях психическое здоровье — вопрос не цены, а выживания. В какой-то мере хороший психиатр ничем не отличается от высококвалифицированного хирурга, проводящего сложные и дорогостоящие операции. Разница лишь в том, что хирург препарирует тело, а я — то, что невозможно извлечь при помощи скальпеля.
— Слава богу, ни у меня, ни у моих близких ничего извлекать не надо, — усмехается майор. — Но иногда с этой работой никаких нервов не хватает. — добавляет уже без тени иронии.
Он тушит сигарету, и пепел рассыпается по краю пепельницы, как снег по асфальту. Я замечаю, как дрожит его рука, но не от нервного напряжения, а скорее от накопленной усталости. Сколько таких допросов у него за плечами? Десятки, сотни. Каждый из них сгорает в памяти, как выкуренная сигарета. Но не этот. Этот останется.
— Вы что-то трогали на месте преступления?
— Нет, только выключил телевизор. Он работал слишком громко.
— Как считаете, кто-то мог желать Романовой зла?
— Насколько я знаю — нет.
Откинувшись назад, Кравцов кладет руки на подлокотники и буровит меня сканирующим взглядом. Я определённо ему не нравлюсь, и он бесится, что не может копнуть глубже. Мы оба прекрасно знаем, что мое имя вычеркнут из дела, как только я выйду за дверь. И тем не менее он продолжает с упорством отыгрывать свою роль до конца.
— Может, она жаловалась на угрозы или настойчивых поклонников?
— Нет, ни разу, — без запинки отвечаю я.
— Возможно, у нее были конфликты с любовником? Романова состояла в отношениях? — спрашивает Кравцов.
— На этот вопрос я не могу ответить. Любые сведения о личной жизни пациента подпадают под врачебную тайну. — невозмутимо отвечаю я. — Следствие может подать официальный запрос, и я предоставлю всё, что положено.
Кравцов раздражённо выдыхает, бросает ручку на стол.
— Вы же понимаете, что такого запроса не будет? — скрипнув зубами, срывается он. — Как и проверки вашего маршрута. Никто не станет запрашивать ни записи с камер, ни биллинг телефона. Мы, блядь, просто теряем время.
— Я абсолютно с вами согласен, майор. Давайте закончим. Я тоже чертовски устал.
— Вашу пациентку зверски убили, а вы жалуетесь на усталость? — в воспалённых глазах полыхает злость вперемешку с недоумением.
— Это страшная трагедия, но я уже рассказал все, что мне известно. Дважды.
Стиснув челюсти, Кравцов сдвигает на край стола кипу бумаг.
— Пока вы проходите как свидетель, — произносит он, не глядя мне в лицо. — Подпишите протокол.
— Это обязательно? — уточняю, слегка нахмурившись.
— Да, профессор, обязательно! — с нажимом рявкает майор. — Благодарите своих покровителей за то, что я не могу копать под вас. Но это не значит, что этого ублюдка никто не будет искать.
— Я очень надеюсь, что виновник будет пойман в кратчайшее сроки, — сухо резюмирую я. Затем беру ручку, бегло просматриваю страницы и ставлю подпись там, где он указывает.
Кравцов наблюдает за каждым движением. Его взгляд прожигает, и я физически ощущаю, как под кожей закипает волна раздражения, но не позволяю ей выйти наружу. Сгустившееся напряжение электризует воздух, в кабинете становится душно, несмотря на приоткрытое окно. Он берёт подписанные листы, скрепляет их зажимом, бросает на стол.
— Всего доброго, майор, — вежливо прощаюсь я и, поднявшись со стула, направляюсь к двери.
— Знаете, что я думаю, профессор? — летит мне в спину.
Мне неинтересно, но я послушаю. Умение слушать, даже если твой собеседник несет бред, — неотъемлемая составляющая моих рабочих будней. Но мне гораздо больше нравится другая — когда говорить приходится мне, заставляя сотни, а иногда и тысячи людей жадно глотать каждое мое слово. И эти моменты триумфа и всеобъемлющей власти не сравнить ни с чем.
Я медленно оборачиваюсь, устремляя на Кравцова вопросительный взгляд. Майор стоит, опершись ладонями о стол, глаза горят. В нём срабатывает механизм проекции: он злится не на меня, а на систему, которая держит его на коротком поводке. Просто на данный момент я самая ближайшая мишень.
— Вы слишком точно описали портрет убийцы, — с кривой усмешкой произносит Кравцов. — Слишком. Я почти уверен, что это вы.
В его голосе звучат усталость и злость, переплетённые с отчаянной надеждой, что он угадал. Ему нужно, чтобы виновный сидел напротив. Иначе рушится вся привычная система координат.
Самоуверенно и, к сожалению, предсказуемо. Его логику несложно просчитать. В отсутствие улик и возможностей их получить он хватается за совпадения, за образы, за собственные страхи. Как я и говорил: проекция в чистом виде. Для него я не человек, а отражение той тьмы, с которой он бессилен справиться.
— Докажите, — снисходительно бросаю я и покидаю кабинет.
Глава 15
Ева
Я прихожу в себя мучительно медленно, словно прорываясь сквозь плотную толщу воды. Тело кажется слишком тяжелым, звуки — приглушенными, зрительные образы — смазанными. В мыслях вязкий вакуум и пустота. Я чувствую пульсацию в висках, колющую боль в мышцах и адскую сухость во рту. Каждый судорожный вдох обжигает горло, усиливая жажду.
Мне страшно и одновременно тепло. Приятно пахнет какими-то травами. Ромашка, чабрец, мелисса и что-то горьковатое… Приподняв голову над подушкой, ощупываю себя руками, осматриваюсь по сторонам. На мне нет обуви и пиджака, сумка тоже отсутствует, но остальная одежда, к счастью, на месте.
Комната незнакомая. Я точно раньше здесь не была, но не трудно догадаться, что это за место. Харт обещал… За секунду до того, как я вырубилась, он сказал, что отвезёт меня в безопасное место. И не придумал ничего умнее, чем притащить меня в клуб.
Вероятно, он разместил меня в одном из номеров гостиничных корпусов. Во время экскурсии мы не заходили внутрь, но я видела их снаружи. Теперь вот любуюсь воочию.
Мягкий свет просачивается сквозь узкие мозаичные окна, оставляя на стенах цветные тени. Тёплые, пастельные оттенки: бежевый, дымчатый, перламутр. Сами стены гладкие, без картин и часов, без всего, что могло бы выдать время. В обстановке никаких острых углов, только округлые формы мебели: кожаное кресло-качалка у окна, овальный столик, полированный до зеркального блеска. На нем стакан воды и белая фарфоровая кружка, над которой поднимается ароматный пар.
Рефлекторно сглатываю и осторожно сажусь. Матрас на двуспальной кровати чуть пружинит, светло-серое покрывало немного сбилось. Радуюсь хотя бы тому, что я здесь одна. Слабое, но все-таки утешение.
Хотя почему слабое?
Я жива и даже сравнительно здорова. Память на месте, головокружения нет, руки-ноги не связаны. Значит, есть шанс отбиться в случае чего. Кружка и стакан воды, кстати, могут пригодиться. Других тяжёлых предметов, не считая столика, увы, нет. Прикроватные светильники встроены в стены, декоративные элементы отсутствуют. Так что выбор не велик.
Свой потерянный пиджак нахожу на спинке стула с мягким сиденьем, стоящего у стены напротив кровати. Туфли рядом на полу. Сумочки нет, но это ожидаемо. Телефон мне тоже вряд ли вернут…
У изножья постели замечаю аккуратно сложенный белый халат и такого же цвета стандартные отельные тапочки, вставленные друг в друга. Чтобы не громыхать каблуками, тянусь именно к ним, задумавшись над тем, что и туфли могут стать неплохим оружием. Правда, пока не понятно, появится ли в нем необходимость, но все же лучше быть начеку.
Напялив тапочки, бесшумно подбираюсь к столику. На кресло-качалку садиться не рискую, мало ли, заскрипит и выдаст меня раньше времени.