Алекс Джиллиан – Изъян (страница 44)

— Целенаправленным, — поправляю я. — В нём нет аффекта, как при бытовом конфликте. Нет паники или следов сожаления. Только холодная последовательность действий. — делаю короткую паузу. — Или ритуал.

Он поднимает глаза, сводя густые брови на переносице. В покрасневших от недосыпа глазах мелькает сомнение, но уверен — Кравцов отлично понимает, что я имею в виду. Он не просто так получил свою должность.

— Ритуал?

— На языке криминальной психиатрии — паттерн, — профессиональным тоном поясняю я. — Поведенческая последовательность, формирующаяся неосознанно. Преступники часто создают себе сценарии, чтобы оправдать то, что иначе не смогли бы совершить. Для них убийство — это форма самовыражения. Иногда — исповедь.

Кравцов слушает молча, не делает записей. В его взгляде появляется та редкая концентрация, когда человек перестаёт играть роль и начинает думать. Вот он, момент доверия. Уставший следователь, который ищет смысл там, где по долгу службы должен искать мотив.

— Вы говорите как человек, который… слишком хорошо их понимает, — произносит Кравцов, сделав глоток воды. Пластиковая бутылка с глухим стуком возвращается на стол.

— Понимание — моя профессия, — отвечаю спокойно.

Повисает небольшая пауза. Я замечаю, как он чуть прищуривается, будто оценивает, где кончается моя компетенция и начинается личный интерес.

— Если позволите, — продолжаю я, расслаблено откинувшись на спинку стула, который издает противный скрип, заставивший меня поморщиться. — Я бы рекомендовал задействовать профильное подразделение при Главном следственном управлении. У них есть специалисты по поведенческому анализу.

Он отводит взгляд, неосознанно щёлкает ручкой, листает первичный протокол. Молчит. Слишком долго. Возможно, размышляет, стоит ли сообщить, что такой специалист уже привлечён, а дела давно объединены в серию и ведутся под особым контролем. Поэтому ему приходится тщательно подбирать слова, чтобы не ляпнуть лишнего и не навлечь на себя гнев тех, кто курирует расследование.

— Давайте вернёмся к хронологии, — наконец произносит он. Голос снова сухой, официальный. — Почему вы оказались в квартире погибшей в столь позднее время?

— Алина позвонила мне вчера. Около десяти вечера. Попросила приехать.

— С чем связана просьба?

— Паническая атака.

— Вы были её лечащим врачом? — уточняет он, делая пометку в протоколе.

— Да, — коротко киваю. — Алина состояла у меня на терапии около двух лет. Сначала дистанционно, потом очно. Последние месяцы состояние ухудшалось.

— Вы часто навещаете пациенток ночью, профессор?

— Только тех, кто может себе это позволить, — сдержанно отвечаю я.

Кравцов хмыкает, но воздерживается от комментариев.

— Где вы находились в тот момент, когда поступил звонок от Романовой?

— За городом. У меня есть участок в Наро-Фоминском районе. Сейчас там строится дом.

— Строится? — уточняет он.

— Да. Небольшой дом, сюрприз для жены. Хотел закончить отделку до конца месяца, поэтому часто остаюсь там ночевать.

— То есть вы были там один?

— Да. Рабочие уехали еще днём.

— Кто-нибудь может подтвердить?

— Вряд ли. Там тихо, соседей пока нет.

Кравцов приподнимает бровь — короткое, почти незаметное движение, но я вижу, как в его голове складывается новая схема.

— Хорошо. Значит, звонок от Романовой вы получили, находясь один на участке. Вы сразу выехали?

— Нет. Где-то через час. Может, больше. Точно не помню, не смотрел на часы.

— И вы не боялись, что за это время с вашей пациенткой может что-то случиться? — прищурив глаза, интересуется следователь.

— Паническая атака длится недолго, — терпеливо поясняю я. — Алина знала, как с ней справляться, мы отрабатывали это не раз. Важнее понять, что вызвало приступ. Разбирать причины, а это не требовало спешки.

— Хорошо, — бесстрастно кивает Кравцов, ставя закорючку в очередной графе. — Судмедэксперт предварительно определил время смерти между десятью и полуночью, — произносит он, заглядывая в протокол. — То есть вы приехали уже после.

— Очевидно, — подтверждаю коротким кивком.

— Сколько заняла дорога?

— Чуть больше часа.

— И вы обнаружили тело в 00:35?

— Да.

— Соседка утверждает, что видела, как вы отпирали дверь ключом, — произносит он, глядя на меня в упор.

Вот и первый осторожный вброс. Он присматривается, тестирует реакцию. А на деле только зря тратит время. И свое, и мое.

— Ей показалось, — возражаю с лёгким оттенком усталости. — Дверь была не заперта. Я просто нажал на ручку.

— У вас был свой ключ от квартиры Романовой? — он задает прямой вопрос.

— Нет. Никогда не было.

Кравцов делает пометку в протоколе, затем поднимает взгляд.

— Почему, по-вашему, дверь была не заперта?

— Логично, что у убийцы тоже не было ключей, и он физически не мог запереть за собой дверь, когда уходил.

Он делает вид, что записывает. Не записывает. Задержка дыхания — ровно три секунды. Внутренняя пауза для короткого анализа: соврал я или нет. Мне его даже жаль, потому что эта задачка следователю Кравцову не по зубам. Не родился еще человек, способный меня прочитать.

— Что вы сделали, когда вошли? — он переходит к следующему вопросу, но не по порядку, как указано в протоколе с места преступления, а в разнобой.

Кравцов намеренно пытается меня запутать и заставить дать не тот ответ, что зафиксирован изначально. Хороший приём. Обычно неплохо работает с теми, кто придумывает версии на ходу, а в последствии длительных допросов забывают детали, но вполне может выбить из колеи и кристально честного человека.

Со мной подобное не прокатит, но они честно старались. Сначала пять часов опрашивали в квартире Алины, после чего еще четыре я просидел, а точнее проспал в приемной, ожидая следователя. Любого подобная волокита довела бы до точки кипения и заставила путаться в собственных показаниях. Так что я держусь, пожалуй, даже слишком хорошо для человека, обнаружившего мёртвое тело своей пациентки.

— Проверил признаки жизни. Их не было, — четко отвечаю я.

— И?

— Вызвал скорую и полицию.

— Сразу?

— Сразу. Я не склонен к панике.

Майор холодно улыбается.

— Это заметно, — сухо комментирует он.

Без иронии. Просто констатирует очевидный факт, но при этом не ищет какого-либо подвоха в отсутствии эмоциональных всплесков с моей стороны. Он отдает себе отчет с кем имеет дело, поэтому мое подчёркнуто сдержанное поведение не вызывает у него вопросов.

Взяв небольшую паузу в допросе, следователь тянется к ящику стола, достаёт металлическую пепельницу и пачку сигарет. Щёлкнув зажигалкой, прикуривает, глубоко и с наслаждением затягивается. Дым расползается по кабинету, медленно, как туман над водой. Запах табака горчит и раздражает обонятельные рецепторы, но я сохраняю невозмутимое выражение лица. Если это его способ расслабиться и прочистить мозги, то почему нет? Но в своем кабинете я бы подобного не потерпел, хотя многие пациенты пытались закурить и даже предлагали неплохие деньги за небольшое исключение из установленных правил.

Бросив на меня быстрый взгляд, Кравцов подвигает пепельницу ближе ко мне:

— Будете, профессор? — вежливо интересуется он.

— Нет, я не курю, — отрицательно качаю головой.

— Тогда, может, воды? — следователь достает из того же ящика запечатанную бутылку и протягивает мне.

— Спасибо, не откажусь, — благодарю я, откручивая крышку и делая пару небольших глотков.

Холодная жидкость стекает по пищеводу в пустой желудок, только усиливая чувство голода. На самом деле я бы не отказался от крепкого кофе. И от завтрака. А еще от горячего душа и полноценного сна в своей постели. Желательно с женой под боком.