«Здравствуй, Джером.
Хотя в нашем случае больше подойдет слово прощай. Злое, тяжелое, не оставляющее надежды. А я хочу, чтобы у тебя она была. И поэтому говорю «здравствуй». Здравствуй столько, сколько получится. И если ты читаешь, значит, я уже не увижу финала нашей не сложившейся истории. И никакого обещанного тобой рая не будет. Ты много давал обещаний, Джером, и каждый раз верил в них и сдержал бы каждое. Я знаю. Знаю, что ты не лгал мне, и пусть недолго, но мы были счастливы, отчаянно молоды и легкомысленны, мы урвали свой глоток свободы на заре катастрофы, не думая о последствиях, о том, что произойдет после ядерной зимы. Ты имеешь право сомневаться, но я была максимально искренна. Настолько, насколько позволяли обстоятельства.
Наверное, это пятое по счету письмо, не уверена. Каждый раз, когда я готова была передать свое послание Квентину, что-то происходило, и я переписывала. Все время казалось, что я что-то не сказала, забыла, упустила самое главное. Долгое вступление, потом неровными скачками по событиям и в итоге мучительные оправдания. Хорошо, что ты их не прочтешь никогда… То, что ты держишь в руках, последнее, и поэтому самое правильное и откровенное.
Когда-то очень давно Квентин сказал мне, что только мертвецы не врут. И я не буду. Мне только хочется надеяться, что я умерла достойно, не унижалась, не струсила в последний момент. Мы можем бесконечно воображать себя сильными и уверенными, представлять, как с гордо поднятой головой зайдем на эшафот, цепляясь за совершенные преступления, но в истории, реальной истории, описаны совершенно другие случаи. Даже грозные короли на плахе мочились в штаны и умоляли о пощаде.
Не знаю с чего начать. Мы так много слов сказали, но ни одного главного. Что между нами было? Туман из воспоминаний, безумие и помешательство. Влюбленность первая и потому незабываемая, страстная, пронзительная из-за своей незавершенности. Я бы хотела сказать любовь, но, боюсь, что слишком громко и смело получится. Понятия о любви у нас с тобой разные. И каждый по-своему ошибается. Не было у нас шанса, и быть не могло с того момента, как посреди ночи меня разбудил свист автомобильных покрышек, крики и выстрелы, доносящиеся из вашего дома. Именно так все закончилось: и юность, и мечты, и надежды на будущее. Жизнь разбросала нас, отрезала. На противоположные полюса закинула. А я девчонка была, глупая, не понимала еще, как мир устроен, что два слоя всего существует, и нет никакого среднего. Хозяева жизни и те, кто их обслуживает. И как не бейся, не сломать систему, которая веками строилась. Мне бы осознать еще в самом начале, что сопротивление бессмысленно, но никак не предполагала, что мы с тобой по разные стороны окажемся. Но не думай, я не оправдываюсь и на жалость давить не собираюсь. Поздно уже и бессмысленно.
О себе надо рассказать, но это самое сложное. Ты уже что-то знаешь, о чем-то догадываешься, свою версию Зак разболтал, но только я правду знаю.
Родилась в Чикаго, там же выросла. О детстве писать не хочу. Пустое оно было, безрадостное. Я вообще до тебя не жила. Трепыхалась, как муха в паутине. Ни ласки, ни любви от матери не видела, мешала ей, раздражала своим присутствием. Я и не знала, что у кого-то по-другому бывает. А ты так на меня смотрел, что дух захватывало, внутри все замирало, таяло, возрождалось для чего-то нового, необычного. Мы еще и парой слов с тобой не обмолвились, а я чего только себе не придумала. Иллюзии закончились с появлением Зака Моргана. Меня передали ему на бессрочное пользование, как игрушку.
Больно было, словно сердце из груди вынули. От него я другим человеком вернулась, на мать смотреть не могла. Да она и не настаивала. Может, вину свою чувствовала и поэтому не трогала.
Однажды мы с ней крупно повздорили, когда мама мне заявила, что Зак опять игрушку к себе затребовал. Я в слезы, на коленях ползала, за руки хватала, истерику устроила, покончить с собой грозилась, жалость вымаливала. Идиотка наивная. Она меня по щекам отхлестала и с лестницы спустила.
Я убежала и на тебя наткнулась. В глаза твои посмотрела и как в омут прыгнула. И пропала, закружилась, выдохнула. Человеком себя почувствовав, девушкой любимой, особенной. И словно не было ни Зака, ни предательства матери, ни грязи всей этой. Только о тебе днем и ночью думала. С ума сошла от любви, от счастья, парила, как птица, на свободу вырвавшись. Ничего с тобой не боялась. Вечность готова была за руку по паркам бродить, молчать или болтать о всякой всячине. Но реальность быстро крылья подрезала. И месяца не прошло, как меня снова силком к Заку отправили. Волоком в его дом тащили. Ему плевать, только скалился. Любимое развлечение прибыло. Пользовался сколько хотел, а в промежутках заботился, как о ценном приобретении, лоск наводил, подарки дарил, выгуливал. Впечатление произвести пытался, соблазнить, приручить, купить, а когда не подействовало, и стараться перестал. Зачем себя утруждать, если у зверушки нет выбора, кроме как ублажать хозяина.
Вот так и жила я в двух параллельных реальностях. В одной шлюха для Зака Моргана, в другой — девчонка в тебя влюблённая. Страшнее всего было, возвращаясь, в глаза тебе смотреть и улыбаться, врать про тетку в другом городе. Может показаться, что я в тебе утешение искала, но такие чувства не подделаешь. От одного твоего взгляда все внутри вспыхивало, и робость, и страх, словно никого до тебя не было. Влюбилась до одури, только тебе верила и на край света пошла бы, не задумываясь. Надеялась, что наладится, что удастся мне как-то вырваться. Столько раз хотела признаться, а страшно, до жути страшно было, что отвернешься, не поймёшь, меня винить станешь. Все могла пережить, кроме твоего разочарования. Горела с тобой, оторваться не могла, успокоиться, будто знала, что мало нам времени отмеряно. А потом дождливая ночь, крики, выстрелы, сирены полицейские. Я в ночнушке, и дом догорающий. И мечты на заплаканные щеки пеплом опадающие.
Я Моро на следующий день встретила. Стояла на пепелище, слепая от слез, раздавленная, оглушенная. А он как из-под земли появился. Говорил что-то, успокаивал. Я сама не заметила, как стала прислушиваться. Голос вкрадчивый, взгляд пронзительный, манеры галантные, ненавязчивые. Он мне про Морганов рассказал, и что мать для них за твоей семьей шпионила. И что ее вместе с мужем Логан ликвидировать приказал. Квентин мне помощь предложил, и я поехала. Тогда, казалось, терять больше нечего, а Квентин умеет быть убедительным.
Мать с отчимом действительно погибли в аварии спустя пару недель. И про Купидон я правду тебе говорила. Мама много лет его употребляла, в последние годы совсем не в себе была. А кто еще в здравом уме дочь свою родную за таблетку искусственного счастья продаст?
Квентин меня в гостевом коттедже поселил. Наблюдал, присматривался. Благодетеля из себя разыгрывал, силки для меня раскидывал, добротой заманивал, заботой, вниманием. Рассуждать любил, мировоззрение свое навязывал. О жене много рассказывал.
Как и ты, он считал, что есть между нами что-то схожее. В глубине души понимала, не просто так он добреньким прикидывался, но Моро умел пыль в глаза пустить. Галантный, породистый, холеный. И больной, одинокий, свой дом превративший в госпиталь. Врачи рядом с ним круглосуточно. Не понимала я, зачем он за жизнь так цепляется. Ни жены, ни детей. А сам изнутри полый, холодный и равнодушный. Закрадывалась мысль, что сходство с женой его ко мне расположило, боялась, что история с Заком повторится, но теперь больного старого мужика обслуживать придется.
Только Квентин Моро не Зак Морган, его развлечения на ранг изощреннее. Каждый шаг просчитал. Безумен до гениальности. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ход твоих мыслей предугадываю. Но ошибаешься, Джером. Как женщину он меня не использовал, да и не уместно это было бы в моем положении. Вот мы и приблизились к самому страшному.
Ты как-то спрашивал про татуировку на ладони, мне солгать пришлось. Наколка на руке к матери никакого отношения не имеет. Действительно первая буква имени. Но не женского, а мужского, точнее, детского. Когда узнала, что беременна, срок большой был, но я бы на аборт все равно не осмелилась. Я в глубине души тебя ждала, верила, что вернешься за мной, почувствуешь, что во мне твоя частичка развивается. Моро, конечно, все про отца ребенка выспросил, а после постоянно держал в курсе твоей насыщенной новой жизни. А если смотреть и слушать не хотела, заставлял насильно. Вот так, Джером, иллюзии рассыпаются, надежды на лучшее рушатся.
Кайл родился летом. Жара стояла невыносимая. Роды были тяжелые, выматывающие, но, когда мне сына на грудь положили, я от счастья и радости целый час проплакала.
Волосы темные, глазки синие, пальчики крошечные, кожа нежная. Что любить так способна, никогда не думала. Все растворилось, забылось, ни обиды на тебя не осталось, ни ревности. К сердцу прижимала, насмотреться не могла.
Через год мое счастье закончилось. При осмотре у Кайла нашли серьёзную патологию. Операция сложная требовалась, дорогостоящая. А я что могла? Ничего своего не было. Вот тогда и всплыли истинные мотивы моего благодетеля. Разумеется, никакой благотворительности он не планировал. За все, что дал мне, спросил по полной, по тарифу завышенному.
