Алекс Джиллиан – Имитация. Падение «Купидона» (страница 45)

В дом не возвращаюсь. Знаю, что там до меня доберутся. Еще и Аннабель подключится, начнут все дружно обрабатывать. Прячусь в домике садовника. Он выходные на неделю взял, к дочери на свадьбу уехал, еще три дня его не будет. Хотя кого я обманываю? Камеры по всему периметру. На одно надеюсь, что двери ломать никому не взбредет в голову. Закрываюсь изнутри на защелку, сердце ходуном, озноб по телу ледяной волной. И никакие увещевания разума не помогают. Мечусь по крохотной гостиной, как ужаленная, вздыхаю, периметр нервными шагами измеряю, а никто не спешит в двери ломиться, и я еще большей дурой себя чувствую. Через час прислуга завтрак приносит и не достучавшись уходит, на пороге оставив. К обеду Аннабель появляется, к ответственности, здравомыслию взрослой женщины через закрытую дверь взывает, я в зеркало на себя смотрю нервно посмеиваясь. Где она? Взрослая? Не смеши, не сработает.

Аннабель уходит ни с чем, и до вечера все обо мне забывают. Ни шагов снаружи, ни голосов. Все успокоились. Я ни к завтраку, ни к обеду не притронулась, только чай выпила. Булку с цукатами пыталась съесть, но больше одного куска не влезло. Поперек горла встало.

К ужину нервы поуспокоились, и я сама убежище покинула. В душе слабая надежда таилась, что Джером прислушался, уехал, понял, что я тоже решительно настроена. Но нет, не сдаются так просто Морганы. И злость внутри, и облегчение. С дорожки, что к дому ведет, широкий обзор на пляж открывается. И оттуда его увидела. Остановилась, как вкопанная, грустно так стало, пусто и больно.

Смотрю, как он Джоша по берегу в каталке к пристани толкает, где катер свой оставил. Взъерошенный, улыбающийся, костюм на шорты пляжные сменил. Наш короткий отпуск на Сейшелах вспомнился. Всего три дня мы счастливы были, или я опять себе все нафантазировала? Гоню прочь воспоминания, от которых в душе еще большая сумятица. На братьев смотрю и немного завидую. Джером достаёт Джоша из кресла и на руках заносит на катер. Покататься решили перед ужином, аппетит нагулять. Беспечные оба, радостные, и нет никому дела, что у меня сердце обрывается.

— Успокоилась? — Аннабель рядом встает, положив руку на плечо. Я не заметила, как она подошла. — Джош расцветает весь, когда брата видит. Раньше я злилась, думала, что Джером играет с ним мне назло, — с улыбкой за отплывающим катером наблюдая, произносит Бель. — Мне, вообще, тогда казалось, что весь мир против меня в сговоре. Что все плохое, происходящее вокруг, как-то со мной связано. А жизнь… какое ей до нас дело. Мы умрем, она продолжится. И боль, страдания, болезни никуда не денутся, и вероломство, и вся грязь человеческая. Надо выбрать, Молли, что ты хочешь видеть, что в свою жизнь впускать будешь. Можно надолго погрязнуть в жалости к себе, в злости и негодовании или вычеркнуть все, что боль причиняет, и по-новому на мир взглянуть, апеллируя другим набором ценностей. Самое тяжелое: не другим простить их промахи, а с себя начать. Чувство вины оно самое разъедающее, а я слишком много лет прожила в отрицании, чтобы вдруг одним днем пробудиться. Не хочу, чтобы ты тоже годы потратила. Счастливой сейчас надо быть, не завтра, не через двадцать лет.

— Мне не за что себя винить, — говорю сквозь зубы, обхватывая плечи руками.

— Я так же думала и верила, что не за что. Виноватых-то очень много вокруг было, а я просто руки отпустила и сдаться себе позволила. Знаешь, утро мое как начиналась? С бутылки шампанского, к обеду на виски переходила, а вечера… не помню, что там по вечерам в меню было. Я столько пила, сколько здоровый мужик не осилит, — с усмешкой говорит, взяв меня за локоть. — Иногда забыться удавалось. Порой даже весело было.

— Ты не похожа на алкоголичку, — повернувшись, я окинула Аннабель скептическим взглядом.

— Хорошо сохранилась просто, — отвечает с иронией. — Косметологи чудеса творят, если не скупиться на их услуги. Ты голодная? Пошли, поедим. Джером с Джо часа через два появятся. Пусть поиграют в покорителей океана.

Я позволила Аннабель Морган себя увести. Не знаю, что она мне такого сказала, но как-то вдруг легче стало. Нервничать и паниковать перестала, или гормоны мои разбушевавшиеся присмирели к вечеру? Даже поесть смогла немного, а потом сразу дикая усталость накатила. В спальне своей закрылась и вырубилась до утра. И снова никто ко мне не врывался, разговор по душам не требовал. Джером другую тактику выбрал, не давил, не настаивал, общество свое не навязывал. Выжидал, территорию осваивал. Я все его маневры как сквозь пальцы видела.

В течение следующих дней мы с ним пересекались только в столовой. Иногда видела мужа на пляже с Джошем, или в саду сталкивались. Я не бегала больше, не шарахалась, но упорно его игнорировала. Только на третий день утром поздороваться себя заставила. Сама устала от неопределённости, недосказанности и от напряжения, с каждым днем сильнее нараставшее, а Джером дистанцию держал, но в то же время словно приучал заново к своему присутствию и уезжать никуда не собирался. К концу недели мои нервы совсем ни к черту стали. Надоело, что ходит вокруг да около, как хищник к жертве приглядывается, подбирается. Огрызаться начала, цеплять на пустом месте, всем видом свое раздражение демонстрируя. Глупо все получалось. Неправильно. Видела, что старается, а кроме злости в ответ ничего не чувствовала. По вечерам уходила в свою спальню с гордым видом и полночи в подушку плакала. Кому, спрашивается, хуже делала?

Спустя дней восемь Джером сам не выдержал, явившись ко мне посреди ночи. Я проснулась, почувствовав, что не одна в комнате, запаниковала, пока его не увидела. Джером на краю кровати сидел, спиной ко мне, и, опираясь на колени локтями, задумчиво смотрел перед собой. Я испуганно дернулась, когда он внезапно обернулся. Сжалась, отпрянула к изголовью, колени к груди подтянула, обхватила руками. Джером заметил, что не наигранно, что действительно мне страшно до чертиков. Отвернулся, скользнув напряженным тяжелым взглядом, но с места не сдвинулся.

Так и сидели, пока первые рассветные лучи полумрак не рассеяли и тени из углов не выгнали. А между нами молчание тягостное и мои наивные иллюзии распятые. Выгнать сил нет, а как вести себя правильно — понятия не имею. Да как можно правильно в нашей ситуации? О чем говорить? Какие слова подобрать? Выдохлась я за эти дни, душу вымотала.

— Уходи, — дрогнувшим голосом требую я.

— Так продолжаться не может, Эби, — отвечает сдержанно, а по коже мурашки бегут от его уставшего голоса.

— Поэтому ты уехать должен, — упрямо говорю я. — Сам видишь, что ничего не получается.

— А мы еще и не пробовали, — терпеливо возражает он. — Я ждал, пока ты успокоишься, поймешь, что я никуда не денусь. Хотел постепенно, как твой доктор советовала, а ты же упрямая, как черт. Бегаешь от меня, как обиженный ребенок. Пора заканчивать, Эби.

В душе боль лавиной нарастает. Заканчивать, значит. Подбородком в колени упираюсь, даже вдохнуть сложно.

— Мой отпуск заканчивается, — продолжает Джером. — Вечером мы с тобой возвращаемся в Чикаго.

— Мы? — слова застревают в горле. Он встает, сунув руки в карманы пижамных штанов, и разворачивается. Выражение лица непреклонное, строгое.

— Это не обсуждается, Эби. Поедешь со мной, — твердым непоколебимым тоном добивает Джером. — На месте разберемся.

— Нет, — качаю головой ошарашено. Сузив глаза, Джером окидывает меня решительным взглядом, неумолимо кивая.

— Да, Эби, — подтверждает он свое заявление. — Надо будет, силой увезу, но все же надеюсь на твоё благоразумие.

— На каком основании ты за меня решаешь? — возмущенно восклицаю я, недоверчиво глядя в невозмутимое лицо.

— На том основании, что я твой муж, а ты беременна. Ребенок должен жить в полноценной семье, — твердо произносит он.

— О семье вспомнил? — поражаясь его лицемерию, спрашиваю с сарказмом.

— Я и не забывал, — отвечает уверенно. Меня от злости аж передергивает.

— Да что ты! Нет никакой семьи, и не будет. Ты у меня не просил ребенка, а я тебе не навязываю. Сама воспитаю!

— Ерунду не городи, — обрывает с негодованием, подходит ближе, садится на край кровати и сверлит неумолимым взглядом. Отпрянув, я перемещаюсь в сторону.

— Чего ты боишься, Эби? — тяжело вздохнув, проговаривает Джером, заметив мой очередной неуклюжий маневр к бегству. — Меня? Так вот он я, нестрашный совсем. Ни мучать, ни пытать не собираюсь.

— Скажи, как ты это себе представляешь? Как мы будем жить? — выдыхаю тихо, и он смотрит на меня долго, внимательно, глаза задумчивые глубокие, грустные.

— Как захочешь, так и будем, — отзывается негромким голосом.

— А если никак не захочу? Мне смотреть на тебя невыносимо. Какие из нас супруги? — он вздрагивает от моих слов, словно я его ударила, лицо замкнутое, застывшее. А мне стыдно за брошенные слова становится, как будто снова я во всем виновата. И прикоснуться к нему хочется, разгладить морщины между сдвинутыми бровями. — А ты чего хочешь, Джером? — вырывается тихо.

— Семью хочу, — отвечает с горечью и тоской в голосе. — Настоящую. Все можно исправить, Эби, если ты попытаешься забыть о случившемся.

— А ты сможешь? — тихо интересуюсь. — Сможешь забыть?

— О чем ты сейчас спрашиваешь? — уточняет он, внимательно глядя на меня.