Алекс Джиллиан – Имитация. Насмешка Купидона (страница 49)

— Я тебя люблю больше, чем ты можешь себе представить, — шепчет она фразу, которую не раз мне говорила, и я чувствую, что начинаю задыхаться, настолько глубоко проникают ее слова, задевая все болевые центры внутри. — Но есть тот, кого я люблю больше.

Удар наотмашь. Нет, хуже. Как контрольный выстрел в упор. Заключительный ход, целью которого является полное уничтожение иллюзий.

— Как ты смеешь мне это говорить? — схватив суку за шею, свирепо спрашиваю я, сильно сжимаю пальцы, поднимаю над полом, а потом отбрасываю в сторону, словно соприкоснулся с ядовитой рептилией. Но это не литературное сравнение. Так и есть. Она не фея, а змея. Гадина, которая проникла в сердце и запустила в него свои ядовитые клыки, пережевала и выплюнула.

Пошатнувшись, она прижимается к стене в поисках равновесия, потирая ладонью покрасневшее от моей хватки горло.

— Ты должен знать, — хрипло произносит Фей. — Однажды ты поймешь, что я имею в виду. Ты виноват в том, что случилось не меньше меня. Но я всегда находила тебе оправдания. Только какой в них толк, если ты не в силах сделать то, о чем я тебя просила… — она замолкает, резко отступая назад. На губах появляется ожесточённая холодная улыбка. — Тебе пора. Тебя, наверное, уже кто-то ждет, — Фей опускает выразительный взгляд на кисти моих рук, расцарапанные ногтями Эби. — Давай будем откровенными хотя бы сейчас. Ты тоже не святой. И не был. Ни одного дня, что мы были не вместе.

— Думаешь, тебя это оправдывает? — ледяным тоном спрашиваю я. Фей ухмыляется с горечью, на лице застывает уставшая маска, сквозь которую проглядывает печаль.

— Кто ты такой, чтобы я перед тобой оправдывалась? — голос Фей звучит ожесточенно.

— Кто я? — срываюсь с места и хватаю ее за локти, сильно встряхивая. — Тебе напомнить, мать твою?

— Я похоронила свою мать семь лет назад, — запрокинув голову, она дерзко и уверенно сморит мне в глаза.

— Хочешь посчитать потери?

— Хочу, чтобы ты ушел и никогда не возвращался.

— Я не звал тебя в свою жизнь!

— А теперь я прошу исчезнуть из моей, — шипит она, срываясь на крик, и я резко отпускаю ее.

— Я выиграю, Фей. Ты останешься ни с чем, — сообщаю прерывистым голосом, поправляя пиджак и галстук.

— Этого никогда не случится, — уверенно отзывается Фей. Я кривлю губы в снисходительной улыбке.

— Посмотрим.

— Тот, кто воюет ради мести, всегда проигрывает, Джером. Единственное, ради чего стоит сражаться — это жизнь и люди, которых ты любишь, — а теперь ей удается поразить меня. Неужели, Фей?

— Удивительно точно, но не про тебя. Ради любви ты торгуешь своим телом? Или ради красивой жизни, Фей?

— Одержимые местью не видят очевидных вещей, Джером. Когда ты прозреешь, все будет кончено для тебя, и, может быть, для меня тоже.

— Объясни! — требую я.

— Нет, — она резко качает головой. — Не хочу! Не буду. Просто убирайся. Исчезни. И амбала своего забери. Хочешь мстить мне? Внеси в список. Я не против, не боюсь. Если бы ты действительно был способен играть по-крупному, то не задавал бы глупых вопросов, не искал мне оправданий, не позволял мне оскорблять тебя и не выпрашивал слезных извинений. Ты же этого ждешь? Что я упаду к твоим ногам, раскаюсь? Поклянусь, что была под кайфом, не в себе, что меня шантажировали, заставили, и прочий бред? Смирись, малыш, ты не единственный парень с яйцами в моей жизни. Не первый и не последний, а так… проходящий. Я любила тебя, да и спорить не буду, но мир огромен, горизонты открыты, а я молода, чтобы рисковать собой ради человека, который никогда не поставит меня выше того статуса, что я имею сейчас. Я всегда знала, куда мы идем, Джером, а ты… ты витал в своих иллюзиях, построенных на воспоминаниях о девочке, в которую когда-то был влюблен. Той девочки нет, как и семнадцатилетнего Джерома Спенсера с его мечтами о полицейской академии. Мы разбились о реальность. Оба. И у меня хватает мудрости, чтобы не осуждать тебя. Сделай для меня то же самое.

— Не осуждать меня? — от ее наглости у меня снова алые вспышки перед глазами мельтешат, внутри все горит от ярости. — Я, бл*дь, жениться на тебе собирался.

— Ты бы никогда этого не сделал. Открой уже глаза. Зак Морган в моем прошлом, и как выяснилось, и в настоящем это слишком сильный удар по твоей гордыне и самолюбию. Но в чем-то он лучше тебя. Честнее. Зак никогда не обещал того, чего не мог дать, не говорил слов, которые на самом деле ничего не значили.

— Не произноси его имя при мне, — рычу я, снова хватаю ее за скулы и стискиваю до слабого всхлипа от боли. Фей не сопротивляется, просто смотрит потухшим взглядом; в нем нет ничего, ни злости, ни ненависти, ни сожаления. Пустота. Пластиковая кукла, долбаный манекен, который может приобрести каждый. — Когда я раздавлю его, а это случится, — приближая свое лицо к ее, свирепо обещаю я, — Займусь тобой. У тебя не останется ничего и ни единого шанса выжить в этом городе. Найду, куда бы ты ни сбежала, и снова все отниму. Поверь. Я найду способ.

— Как страшно, — насмешливо ухмыляется Фей и болезненно морщится, стоит сильнее сжать пальцы.

Ее глаза с нечитаемым выражением и холодным блеском смотрят в мои, прямо, уверенно, неотрывно. Подняв руку, она оборачивает ладонь вокруг моего запястья, пытаясь ослабить хватку. Прикосновение неожиданно нежное, ласковое. Ее пальцы теплые, слегка подрагивающие. Взгляд становится глубже, снова затягивая меня в свой лживый омут, отражая то, чего там быть не может. Да, она делает это. Снова. Глазами и прикосновениями. И мне воздуха не хватает. Так хочется поверить. Просто вычеркнуть последние сутки из своей жизни и притвориться, что ничего не случилось.

Магнетическое притяжение, энергия. Связь, ощущаемая физически, каждым атомом, она никуда не делась. Витает между нами, мечется, не желая разрываться. И мое сердце снова дает сбой, программы уничтожения чувств не работают, пораженные вирусом. Я нестабилен и все еще болен. Отравлен этой хладнокровной гадиной. Она права, я жалок. Моро тоже прав. Каждое слово Фей обо мне и все ее упреки.

Нервная дрожь проходит по телу и, пошатнувшись, как пьяный, невидящим взглядом впиваюсь в красивые, но такие чужие черты лица Фей. Я отступаю, растопыривая пальцы, и толкаю ее назад. Она все еще держится за мое запястье, удерживает равновесие и с невероятной силой дергает меня на себя. Я опомниться не успеваю, как она обхватывает тёплыми ладонями мое лицо и, приподнимаясь на носочках, прижимается к губам.

Я должен оттолкнуть ее, лживую, чужую, продажную, но не могу. Не сейчас. Безумие возвращается. Я в аду, и что-то есть в ее глазах, в поцелуе — не любовь, не прощание, что-то большее, глубокое, надрывное, отчаянное. Как поцелуй перед смертью или прыжком в пропасть, или выстрелом, сделанным в упор, пока я стою, как дурак, в последний раз вдыхая ее аромат.

Сам не замечаю, как руки опускаются на тонкую талию, сильно сжимая и впечатывая в стену, я уже сам целую ее, грубо, жадно, прижимаясь всем телом, втискиваясь между раздвинутых бедер, наплевав на сотни «но» и тысячи причин, по которым не должен этого делать, и миллионы поводов стиснуть в пальцах не тонкий шелк халата, а ее шею. Я люблю ее, я ее ненавижу, и я все равно хочу ее до боли, до одури, точно зная, что через пару дней она будет принадлежать другому, отдаваться с такой же страстью. Я все это видел своими глазами. Я должен испытывать отвращение, брезгливость, я должен бежать отсюда, но я целую ее лживые губы, распахивая тонкий халатик, под которым ничего, кроме голой пылающей кожи. Неистово стискиваю грудь, и она хрипло выдыхает мое имя, зарываясь пальцами в волосы, тянет к своим губам.

Мы задыхаемся, я рычу проклятия, сыплю оскорбительными словами, а она выгибается в моих руках, трётся о мое тело, ласково шепчет, что я всегда буду единственным. Мне хочется смеяться и плакать, я дошел до грани, до полного самоуничтожения.

— Что ты делаешь со мной, Фей? Как ты это делаешь? — спрашиваю я, опаляя ее губы своим горячим дыханием. Сердце рвется в груди, отчаянно сражается с разумом и в сотый раз проигрывает неравную битву.

— Все пройдет. Боль не будет такой острой. Я помогу тебе, помогу, — обещает ее хрипловатый чувственный голос.

Я прикасаюсь к точеным скулам, к синякам, что оставил на нежной коже, наклоняюсь и целую их тоже.

— Не верю тебе. Ни одному слову, — ожесточенно рычу я, опуская руку на ее горло и несильно сжимая. — Хочу видеть тебя, Фей. Настоящую.

— С тобой… С тобой я всегда была настоящей. Они меня такой не знают, — она гладит мою щеку, снова жадно целуя. — Возьми меня, если тебе это нужно, сейчас, если так будет легче.

— Легче уже не будет. Что ты натворила, Фей? Зачем? Я любил тебя. — расстёгиваю ширинку, опускаю ладони на ее задницу и, приподнимая до своего уровня, жёстким мощным толчком проникаю на всю длину. С губ срывается отчаянный стон, полный мучительного удовольствия. Любовь, ненависть, гнев, презрение к себе, к ней, к нашей больной одержимости — все смешалось. Я с агрессивной жесткостью трахаю Фей возле стены полностью одетый, вбиваясь с такой силой, что после вся ее спина будет покрыта синяками. Крики, рычание, звуки бьющейся друг о друга плоти, хриплое дыхание и пряный густой запах секса, окружающий нас. И в моей звериной страсти нет ни толики нежности, только желание выплеснуть в нее всю свою боль и ярость, и растоптанную любовь.