Алекс Джиллиан – Имитация. Насмешка Купидона (страница 19)
— Ты думаешь, он знал? … Отец знал, что тот день настанет? — подал голос Джером. По распространяющему аромату табака стало понятно, что он снова курит, а у нее не хватило смелости сделать замечание.
— Ты про то, что случилось семь лет назад? — уточнила Лиз на всякий случай и боковым зрением заметила, что он кивнул, потом поднес бокал с вином к губам, сделал глоток. Она по-прежнему смотрела в ночное небо, охваченное многоцветным сиянием. — Может быть, я сейчас скажу жестокую вещь, но такому человеку, как мой отец, нельзя было иметь семью.
Лиз не увидела, а почувствовала ментально напряжение и недоумение своего немногословного собеседника. Да, ей тоже было горько признавать как свои, так и чужие ошибки, тем более будучи одной из них.
— Наш отец, — поправил Джером. Лиз отрицательно качнула головой.
— Он никогда не был твоим отцом. Наставником, опекуном — да, но не отцом. Отец не поставит под удар тех, кто ему дорог. Он не отдавал отчет тому риску, которому подверг нас, всех нас. Тебя, меня, маму, Гека. Только мы с тобой выжили. Но надолго ли?
— Что ты хочешь сказать?
— Ты уже сам все сказал своим вопросом. Мой ответ — да. Папа знал. Он готовил тебя. И нас тоже, иначе, зачем было озвучивать факт твоего усыновления? Пять лет — возраст, когда детей легко обмануть и ввести в заблуждение. Для их же блага. А мы, вообще, могли никогда не узнать. Но отец намеренно провел черту между нами. Мы тоже были предупреждены. Сколько раз я видела, как ты менялся в лице, когда папа как бы невзначай говорил, что твоя мать гордилась бы тобой. А в это время женщина, которую ты считал и называл мамой, сидела напротив и молчала. — Разве он не понимал, что это ранит тебя? Нас?
— Я думал, вы не замечаете… — пробормотал он смущенно.
— Дети проницательны, Джером, — Эби смерила его пронзительным взглядом. — Я всегда смотрела на тебя в такие моменты. Уверена, что ты даже самому себе не признаешься, насколько тебя ранили подобные фразы. Ты всегда его оправдывал. И до сих пор. Нам предстоит бойня сегодня, Джерри. Но я на твоей стороне, всегда на твоей, чтобы ты ни сделал и ни сказал. Не сражайся со мной.
— Тебе точно восемнадцать? — хмуро спросил Джером. Но он не выглядел удивленным. Отчасти он понимал, почему так происходит, откуда в юной девушке такой пытливый ум и мудрость, несвойственная ее возрасту.
— А тебе точно двадцать четыре? То, что мы пережили, заставило нас повзрослеть куда быстрее, чем нам бы того хотелось. Жизнь… она любит раздавать пинки направо и налево. Кто-то умнеет, извлекает уроки и становится сильнее, а кто-то скатывается и сдается. Мы с тобой первая категория. Гектор вторая. Я хотела ему помочь, но не могла. А отец не пытался. Знаешь почему? — она повернула голову и решительно взглянула в задумчивые глаза Джерома. Кажется, он даже дар речи потерял, глядя на нее, как на инопланетянку, и тщетно пытался понять незнакомый язык. Но это только начало. Лиз не знала, что случится потом, когда она окончательно расшатает его железные принципы и несуществующие идеалы. Срывать плотные вуали с запылённых семейных портретов еще страшнее, чем наблюдать за тем, как они горят.
— Он видел людей насквозь, кто и на что способен, и действительно предвидел некоторые события, — Лиз нервно сжала перед собой ладони. Ветер трепал ее подсохшие волосы, становилось свежо. Эта ночь пахла так чудесно, вид открывался роскошнейший, а напротив самый красивый парень из всех, что ей довелось видеть. И все же эта ночь была, возможно, самой последней для двух оставшихся обломков от некогда счастливой и крепкой семьи. А дальше? Дальше каждый пойдет своей дорогой. Закалённый, оторванный, освобожденный. Еще одно ранение. Подумаешь, бывало хуже. Но не для нее. Если бы у Лиз был выбор, она бы осталась в этом отеле, под черным испанским небом навсегда.
— Я долго не могла его простить и научиться жить с тем, что мы все стали заложниками его эгоизма, тщеславия, амбиций. Ты считал его супергероем. Он таким и был. Но вспомни комиксы. Разве у супергероев есть дети? Нет. Они не имеют права на такой риск. А папа решил, что сильнее стереотипов. И знаешь, что самое ужасное? После всего случившегося он не извлек никаких уроков, а продолжил, и вот что мы имеем теперь. Нас с Гектором ко вчерашнему дню он тоже готовил. Построил для нас крепость. Научил куче вещей, которые мы не должны были знать и не хотели.
— Он пытался защитить вас, — возразил Джером. Она смотрела на него неотрывно, пытаясь снова нащупать ту связь, духовную, ментальную и физическую, существовавшую раньше между ними. Но не получалось. Боль, годы, горе, испытания на прочность, бескрайние океаны, человеческая жестокость и эгоизм оторвали их друг от друга. Все изменилось, но в тоже время она знала, что главное осталось прежним. Он продолжал говорить, а она просто смотрела. Все еще слепой, свободный. — Как в свое время пытался защитить меня. Думаешь, я бы выжил иначе? Или ты считаешь, что ему стоило оставить меня в России? Сколько бы я прожил там, прежде чем до меня бы добрались те, кому я мешаю сейчас?
— Ты можешь верить во что угодно, — произнесла тихо. Захотелось прикоснуться к нему, стереть выражение уязвимости, появившееся в темнеющих глазах. Предгрозовые вспышки, она так часто видела их и боялась, но только в небе. В глазах Джерома гроза была прекрасной. — Я вижу ситуацию иначе. Ты стал его заложником, инструментом для достижения цели. Папа любил тебя, я не спорю. Но свою «войну» он любил больше. Отец создавал армию вокруг себя. Не мог иначе. Тебе нравится быть универсальным солдатом? Ты же сейчас эту роль на себя примерил? И идешь по его пути. Можешь не отвечать. Я вижу. Тот же огонь в глазах. Жажда справедливости, возмездия. Но задумайся, Джером, кто твой враг? Ради чего ты рискуешь собой? Ради мести, правды? Нельзя победить в одиночку, и даже если ты думаешь, что у тебя есть союзники, оглядись внимательнее и подумай снова — насколько сильно ты можешь им доверять? Насколько ты можешь доверять самому себе. Откуда ты знаешь, что не ошибаешься, Джерри? Что твой путь — по-настоящему твой, а не навязанный кем-то извне?
— Я потрясен, Эби, — с искренним изумлением произнес Джером, столь хрупкое, но в то же время умное создание пристальным взглядом.
Но разве он мог понять? Для него она осталась той одиннадцатилетней девочкой, умирающей в гостиной их общего дома семь лет назад. Ей никогда не удастся объяснить, достучаться до него и заставить осознать — она умерла там. Они все умерли, поверженные шальной пулей и злым роком. А возродились совершенно другими. — Это звучит впечатляюще. Но я не согласен. Чтобы озвучить свои аргументы, я должен знать все, что я упустил. С самого начала. Ты готова к разговору сейчас?
— А у нас есть время? — ей бы хотелось отсрочить. На час, на неделю, на десять лет. Просто сидеть напротив, смотреть, как отражаются звезды в бокале с рубиновым вином, слушать шум ночного города и притвориться на неопределенное время, что мир не рухнет в тот момент, когда он уйдет, что небо не обрушится на голову, а звезды, взорвавшись, не поразят ее сердце острыми осколками.
— Нет, — обреченно качнул головой, и в глубине штормовых глаз она увидела свою плаху, на которую покорно положила голову, отправив свое первое сообщение. Возможно, не только свою. Лиз гнала от себя мысль, что именно злосчастная переписка стала причиной очередного крушения. Она устала от чувства вины. И ненавидела живописный остров, ставший для нее тюрьмой.
— На самом деле, у нас очень мало времени, — добавил Джером, блуждая по миловидному лицу изучающим взглядом. — Я скажу точнее, когда выслушаю тебя.
— Хорошо, давай поговорим в постели, — выдохнула она, откидываясь на спинку кресла и потирая затекшую шею и плечи.
— Что, прости? — нахмурившись, переспросил Джером, и до нее с задержкой дошел смысл сказанной фразы.
— Извини, не очень прозвучало, — усмехнулась Лиз без тени смущения. — Я не могу больше сидеть. Мне надо прилечь, — пояснила она и окинула его изучающим взглядом. — И тебе тоже.
Глава 5
Немного странно ощущать ее голову на своем плече и руки, обвивающие мой торс. Странно и как-то неправильно, что ли. Крепкое и в то же время нежное объятие, знакомое, узнаваемое, но совсем другое. Я не нуждаюсь в утешении, ласке и нежности, я слишком привык к независимости и одиночеству. К борьбе, противостоянию, ненависти. Неуловимая близость, абсолютная и чистая — не для меня. Неловкость, скованность — более подходящие понятия, и мне стыдно, что я не способен дать Эби то, в чем она нуждается, особенно сейчас, когда мы оба потеряли так много. Это был наш максимум, за гранью которого не осталось ничего, что было бы свято. Только мы, но мы не святые. Я точно нет. Мир изменил меня, превратив в «универсального солдата». Эби выбрала удачное сравнение.
Кто виноват? Имеет ли значение? Мы не будем прежними, ничего не вернуть, наше счастливое детство похоронено и не подлежит воскрешению. Я эмоционально выжат. Я забыл, каково обнимать близкого человека просто так, чтобы облегчить его боль, чтобы просто быть рядом, делиться радостью или горем через невинные прикосновения. Я могу и умею заботиться о Джоше, но с ним все иначе. Я обрёл его уже в новой жизни, и между нами нет разверзнувшегося океана, затопившего счастливое прошлое. Он мой маяк, искренний, светлый, смотрящий на мир сквозь кристальную призму незамутненного восприятия. Его не коснулись боль и горе, хотя прошли сквозь него неоднократно. Он другой и никогда не увидит черные и багровые тона, пронизывающие мою реальность. Иногда я завидую ему. Я хотел бы познакомить его с Эби, упорно называющей себя другим именем. Это ее форма защиты