Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 61)

— Сука! — я ударила ладонями по столу. Оттолкнулась. — Сука! А я тебе доверяла. Даже растрогалась, что ты в меня поверил. В мой талант, в… какую там лапшу ещё ты вешал мне на уши? А я ведь считала тебя другом, членом семьи. Но уже неважно. Можешь передать этому Мразу, который мэр, моя статья не выйдет, может не беспокоиться. Не потому, что я сдалась, не смогла найти способ её опубликовать, или недостаточно талантлива. Она не выйдет, потому что Можайский не виноват. Потому что архитектор, на которого повесили всех собак, пожалуй, единственный человек, который пытался предотвратить трагедию, думал о последствиях и людях, которые могут пострадать. Единственный, к которому у меня больше нет ни вопросов, ни претензий. Единственный, кто не виноват. Потому что всё это уже бессмысленно, — я достала из сумки заключение судмедэкспертизы и положила на стол, прихлопнув ладонью перед Лебедевым. — Мой брат погиб не под обломками. Он утонул. Мои родители его бросили, — сорвался мой голос, и я замолчала.

Главный посмотрел на меня недоверчиво. Снова надел очки. Уставился в бумагу.

И я только сейчас заметила, что на его всегда гладко выбритом лице густая щетина.

— Ты думаешь, они бросили его намеренно? — закончив читать заключение, посмотрел он на меня поверх очков.

— Нет. Скорее всего, как и все, просто испугались и в страхе кинулись спасать свою жизнь. Свою, а не его. Но знаешь, что хуже всего? Когда он умер, они почувствовали облегчение. Это крушение их освободило.

Освободило от трудной доли — видеть, как мучается их неполноценный сын. Освободило от тяжести ухода за инвалидом, который сам себе даже задницу подтереть не может. Освободило от беспросветного будущего, в котором он никогда не встанет, не пойдёт и не станет другим.

Я забрала у Георгиевича бумагу.

— Может, и к лучшему, что моя грёбаная статья не вышла, — выдохнула я.

— Может, мэр потому и не хотел, чтобы ты её написала, что знал? — предположил Лебедев.

— Знал, что? — усмехнулась я. — Что Можайский не виноват? Неужто Мраза мучат угрызения совести? Очень в этом сомневаюсь. Скорее, он боялся именно того, что я докопаюсь до истины — и скажу правду. Он просто прикрыл свою задницу, вот и всё. И у меня тоже всё. Счастливо оставаться!

Я резко развернулась.

В открытых дверях, привалившись к косяку, стоял Карма.

87

— Бурные аплодисменты, переходящие в овации, — раздались в мой адрес редкие хлопки его мозолистыми ладонями. — Браво! Блестящая речь. Жаль, что бесполезная.

— Отстань, — прошла я мимо него.

— Уже отстал, — сказал он, хотя шёл за мной. — Чай будешь?

— А покрепче у тебя ничего нет.

— Есть, но ты этим не интересуешься, — усмехнулся он.

До меня не сразу дошло, что он говорит о своём члене. Но дошло.

Я остановилась. Покачала головой. Что ещё от него ожидать, от старого извращенца?

Членоцентричность — это у них с Керном общее, к тому же ярко выраженное.

— Как там твоя книга? — спросил Карма.

— Мне больше не о чем писать.

— А по мне так она только что начала становиться интересной. Родители, утопившие безнадёжно больного ребёнка. Убийство, замаскированное под трагедию…

— Заткнись! — рявкнула я. — Это не смешно, Эд.

— Разве я смеюсь? — смотрел он на меня мрачно. — Разве я вообще когда-нибудь смеюсь? Увы, человеческая суть такова, что чем лучше её узнаёшь, тем страшнее. И противнее. Порой от самого себя. Так что насчёт чая?

— Только не здесь, — скривилась я.

— Понял. Ну тогда только куртку возьму, — кивнул Эдуард Петрович.

— Много ты уже написала? — спросил он, когда в кофейне нам принесли чай и по пирожному.

— Конечно, нет, — выдохнула я. — Несколько страниц и, скорее всего, они отправятся в мусор.

Я смотрела, как плавают чаинки в прозрачном чайнике, набухают, разворачиваются, тонут, и теперь меня мучили угрызения совести.

Зря я, наверное, наорала на Георгиевича. Он выглядел таким потерянным, даже несчастным.

— Давай я посмотрю, — сказал Эд. — Без всякой подъёбки тебе говорю. Посмотрю, что ты там пишешь, как, о чём. В мусор выкинуть текст всегда успеется, куда обиднее, если напишешь добрую часть книги, а она оказывается никому не нужна. И дописывать нет желания, и потраченные время и силы жалко.

— Это вряд ли, — ковырнула я пирожное. Аппетита не было совсем. — Вряд ли я столько напишу. Хорошо идут только куски, где я пишу о себе, то есть, что было на самом деле. Я всё же журналист, Георгиевич был не прав, выдумывать я не умею, только описывать события.

Карма скривился.

— Давай что есть. Почитаю, пока суть да дело. Где она у тебя? В телефоне, в ноуте? — нетерпеливо махнул рукой Карманный. — Какая-то ты сегодня сама не своя. Кислая. Скучная. Без огонька. Загоняешься не по делу.

— Я только что узнала, что мои родители убили моего брата. Какой я ещё могу быть? — зыркнула я на него зло.

Разблокировала телефон, открыла файл, протянула.

— Они синхронизированы, телефон и ноут. Я пишу то там, то тут.

Карма отодвинул экран на вытянутую руку — для его старческих глаз текст был явно мелковат.

— А что тебе сказал Главнюк? — спросил он, скользя взглядом по строчкам.

— Тебе бы книги писать, фантастические, а не серьёзной журналистикой заниматься. Как-то так, — продолжала я расковыривать пирожное, так и не съев ни кусочка.

Загонялась я сегодня, правда, много и, можно сказать, у меня был даже не повод, а весомая причина загоняться, но виной моему унынию всё же было не заключение судебно-медицинской экспертизы, виной всему был Керн.

Равнодушный, ледяной как айсберг Керн. Бессердечный и бездушный.

— Это он так, для красного словца, — рассеянно ответил Карма, погружаясь в текст.

— А бородищу с чего отпустил? — понимала я, что не давала Петровичу сосредоточиться, но отчасти боялась его вердикта, поэтому дёргала.

— Развёлся. Жена его бросила.

— Жена? Георгиевича? Всё же бросила?! — вытаращила я глаза.

— Всё же да, — кивнул Карма и перелистнул бы дальше, но телефон потух и заблокировался.

Я назвала код. Он мотнул головой. То ли его раздражали современные примочки с паролями, то ли не нравился мой текст, я гадать не стала.

Доковыряла пирожное, оставив от «Графских развалин» настоящие развалины. Допила чай.

— Это всё? — посмотрел на меня Карма.

Я кивнула. Он вернул телефон.

— Ну что? — спросила я.

— В другой день я сказал бы херня. Но сегодня ты и так в пополаме, поэтому скажу: ну такое…

— Какое такое? — фыркнула я.

— Пишите, Ника, пишите. Набивайте руку, — ответил Карма.

Я услышала в его интонации бессмертное: «Пилите, Шура, пилите. Она золотая», но расспросить ни о чём не успела.

Карме позвонили, и он убежал, добавив лишь одно слово: — Продолжай!

88

Не представляю, как бы всё это выдержал один мужик, но поплакала я на плече у Тимофеева, выоралась на Лебедева, по душам поговорила с Карманным. Вернее, получила от Кармы пинок под зад для ускорения, что оказался почему-то действенным.