Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 47)

Сука, ведь умеешь же, когда хочешь, — покосилась я на Керна.

Он оценил меня всемогущим взглядом, говорящим: я могу что угодно.

И, вопреки моим ожиданиям, засобирался домой.

— Тебя подвести? — повернулся он к брату.

— Нет, я, — тот посмотрел на часы. — У меня ещё есть дела. Я сам доберусь. Закажу такси.

Его машина приехала так быстро, словно стояла на соседней улице.

Мы с Керном вышли его проводить.

— Так ты, значит, работаешь на отца? — спросил меня Кит.

— Да, именно так мы и познакомились, — ответил Керн, видимо, чтобы предотвратить дальнейшие расспросы.

После его заявления, у меня вопросов появилось бы гораздо больше, чем до, но Никита не я, он воспринял слова брата как непреложную истину.

— Как он? — посмотрел он на меня Кит. — Отец?

— Неплохо. Поправляется.

— Хорошо, — кивнул Кит. — А что с ним?

— Проблемы с сердцем, — ответила я.

Кит снова кивнул.

Разговор явно зашёл в тупик.

Но приехала машина, мы попрощались и неожиданно остались с Керном вдвоём.

— Что с ним произошло? — повернулась я.

В темноте его глаза сверкали как звёздное небо, но лицо тут же приняло свой прежний суровый, непроницаемый вид.

— Сложно сказать, — ответил Керн. — Он просто таким родился. Пугливым. Робким. Ненастойчивым. Мягким. Послушным. И это ужасно бесило отца. Он пытался вырастить из него мужика. Бил. Издевался. Заставлял делать такие вещи, что только сильнее Никиту пугали и делали ещё более неуверенным.

— Какие? — нахмурилась я.

— Ну, например, однажды, он заставил его отрубить курице голову, — его глаза потемнели, потушив звёзды, оставив только глубокую беспросветную черноту. — Он приказывал ему взять топор. Орал. Называл трусом. Унижал. Оскорблял. А ему было шесть. Шесть грёбаных лет. Я не выдержал, когда, держа в трясущихся руках топор, Кит описался.

— И что ты сделал?

— Забрал у Никиты топор, отрубил чёртовой несушке башку, отшвырнул топор, взял брата за руку, но увести не успел. Отец меня оттолкнул, чтобы не смел вмешиваться. Я упал, ударился. Рассёк висок, — показал он на шрам. — А Никита вдруг заорал. Не заплакал, а именно заорал.

— Мне кажется, так он пытался тебя защитить, — независимо от желания, мои глаза наполнились слезами. — Это не от страха, не от испуга. Это чтобы отвлечь отца.

— Возможно. С тех пор это и началось. Мы с отцом стали врагами. Каждый раз, когда он брался «воспитывать» брата, я предлагал вместо него бить меня. Каждый раз, когда он хотел «сделать из него человека», вставал на его защиту. И отец пытался меня наказывать, часто на глазах у брата, лишать каких-то важных для меня вещей, но я не Кит, меня так просто не сломать.

— Тебе ведь тоже было не так много… — пыталась я посчитать, но понятия не имела сколько Никите лет.

— Двенадцать, — ответил Арт. — Я на шесть лет старше.

— А мама?

— Это разбивало ей сердце. Она любила отца. Любила меня. Любила брата. Но ей так и не удалось нас помирить. До сих пор. Хотя с той поры много воды утекло. И много всего произошло. Не ошибайся насчёт моего отца, если вдруг он покажется тебе хорошим человеком. И на мой счёт тоже, если вдруг таким покажусь тебе я, — смерил он меня взглядом. — Что бы ты себе ни надумала, я не такой.

— А что я себе надумала? — усмехнулась я.

— Неважно. Я здесь только ради секса, Ника. И ничего кроме.

— Ну что ж, спасибо за прямоту. Пока, Артур, — я повернула к дому.

— Что даже не дождёшься, когда приедет моя машина? — улыбался он.

— Нет.

— И не поцелуешь на прощание?

— Нет. Но имей в виду, если вдруг тебе снова захочется секса, он будет на моих условиях.

— Серьёзно? — засмеялся он. — Что же это за условия?

— Узнаешь, когда явишься в очередной раз.

Я отвернулась и пошла к дому. И что бы он там ни говорил, не собиралась его слушать.

Не явится, и не надо — мне есть чем заняться и без него.

Но что-то мне подсказывало — это не последняя наша встреча.

Что-то мне подсказывало: ему до чёртиков захочется узнать, что у меня будут за условия.

65

— А доплаты на дополнительные расходы не будет? — спросила я Валеру в один из следующих дней, когда тот, как обычно, приехал забрать для Можайского обед, приготовленный Леопольдо.

Это была, конечно, наглость с моей стороны, но почему нет, мне же платили за проезд. В конце концов, я просто выполняю ещё одно поручение — устроиться на работу к Артуру Керну.

— Я узнаю, — складывал Валера упакованные Лео яства в корзину для пикника.

— Ва бене! Ва бене! — отвечал Лео на его пожелания. — Босса-то когда ждать?

У меня был тот же вопрос: что-то больно уж надолго задержался Андрей Ростиславович в больнице. Хотя, если подумать, во-первых, он мог быть болен куда серьёзнее, чем видится, во-вторых, у него могли быть причины лежать в палате под круглосуточной охраной или пока не возвращаться домой, а в-третьих, ему просто могло там нравиться.

Иногда полезно сменить обстановку и взять отпуск от самого себя, то есть заняться чем-то совсем тебе не свойственным: связать шарф, перечитать Достоевского, помириться с сыном.

И не то, чтобы я заметила в палате Можайского клубок пряжи и спицы или томик «Преступления и наказания», но, поразмыслив над своим новым заданием, почему-то решила, что это скорее попытка узнать сына лучше, чем диверсия. А может, настроение у меня было сегодня такое — миротворческое.

— Я сообщу, — как обычно, «подробно» ответил Валера.

Я проводила его до ворот, помогла загрузить в машину сумки.

Призрак Керна, что недавно стоял здесь в темноте, ещё маячил у меня перед глазами, но я придумала, с чего начну, даже если придётся потратить собственный аванс.

— Я отправила Андрею Ростиславовичу список встреч, что пришлось отменить из-за его болезни и список желающих с ним встретиться по тем или иным вопросам. Если он не заглядывает в почту, вот всё то же самое в печатном виде, — протянула я Валере файл. — Плюс копии писем, которые ждут ответа. Если ему разрешили работать, пусть он мне позвонит, и мы лично всё обсудим.

— Хорошо, — кивнул Валера, бросил папку на сиденье машины и уехал.

Я зевнула, потёрла глаза и поплотнее закуталась в кофту, возвращаясь домой.

Все последние несколько дней и ночей я просидела в особняке Можайского, перелистывая документы, раздумывая, с какого бока заходить к Керну и делая пометки для своей будущей книги.

И не зря портила зрение в архивах архитектора — кое-что ещё нашла.

Но теперь меня мучил вопрос, который я ни разу не задала себе за двенадцать лет.

А может, Можайский, правда, не виноват?

Керн не стал бы выгораживать отца передо мной.