Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 48)

То есть теперь меня мучило куда больше вопросов, чем до встречи с Артуром Керном.

Что ещё случилось между ними, кроме той войны, что с детства сделала их врагами? Не за те же детские травмы Керн с ним судится. Не из-за них поставил себе цель лишить отца всего.

Где его мать? И что случилось с ней?

Что в том письме, которое я, дура, конечно, не прочитала, а всего лишь ему доставила?

Я пыталась мыслить, как журналист, отстранённо и беспристрастно, но теперь к одному личному добавилось другое, из стороннего наблюдателя я становилась участником, из свидетеля — понятой, из обвинителя — защитником.

— Да, я прочитал всё, что ты мне наприсылала, — ответил Эд Карма, устало вздохнув в трубку, что, видимо, означало «куда деваться, связался на свою голову».

Все найденные бумаги я отправила ему, чтобы посмотрел.

В моей комнате пылесосила Дина. Она наотрез отказалась принять предложение помочь ей с уборкой, хотя я несколько раз говорила, что могу сама мыть полы и вытирать пыль, поэтому я взяла телефон и пошла прогуляться по оранжерее.

В теплице работал садовник. Цвели розы. И стоял божественный аромат.

— Что скажешь? — касаясь пальцами нежных лепестков, не спеша ходила я между кустов.

— Хочу тебя спросить, — ответил Карма. — Ты решила выступить в защиту Можайского? Всё, что ты прислала — о том, что он очень серьёзно относился к своей работе. Проект изменений в СНиПы по сетчатым конструкциям, что он составил, и который отклонили, мог бы спасти жизнь всем тем людям, что под ними погибли.

66

Я выдохнула. Именно это я и ожидала услышать.

Увы, порой мы находим совсем не то, что ищем.

— Значит, я правильно поняла, он не только досконально изучил проведённые исследования, но и предлагал включить «вибрационную устойчивость» в строительные нормы при возведении таких зданий, — ответила я Эду. — И если бы эти показатели внесли, то никогда бы не сделали крышу аквапарка, где постоянно работают и создают вибрацию насосы для воды, из железобетона, только из стали, как он изначально и спланировал. Более того, никто бы не подписал разрешение на строительство подобных конструкций, если бы они нарушали нормы и правила.

— Не знаю, правильно ли ты поняла, но написано в документах именно это — ещё до начала строительства и аквапарка, и рынка он настаивал на изменениях в СНиПах, — проворчал Эд. — Да и в принципе настаивал на стальной ферме, которую в целях экономии по факту сделали из говна и палок.

Я услышала, что хотела услышать, нравилось мне это или нет.

Двенадцать лет я искала доказательства вины Можайского, была уверена, что он виноват, и теперь чувствовала себя странно. С одной стороны, у меня словно выбили почву из-под ног, и теперь мне нужна другая опора, с другой — испытала облегчение, что можно Можайского больше не ненавидеть. Не рыться в его бумагах, как воровка, не искать, чем бы его прижать, взглянуть на ситуацию иначе: шире, бесстрастнее, с другого ракурса.

А ещё можно просто работать, честно и добросовестно.

И чисто по-человечески архитектора пожалеть.

«Это я их всех убил, Леонор» — было не про то, что он спроектировал шаткое здание, а про то, что не смог продавить изменения в СНиПы. Про то, чего он не сделал, а не про то, что сделал.

Как к архитектору у меня к нему больше не было вопросов.

Теперь у меня были к нему вопросу только как к отцу Никиты и Арта.

А к Карме были вопросы не только по поводу бумаг архитектора.

— Почему ты мне не сказал, что «Город» принадлежит мэру? — спросила я.

— Я думал, ты знаешь, — допустив едва заметную паузу, ответил Эд.

— Много у тебя достоинств, Эдуард Петрович, но врать ты не умеешь, — вздохнула я. — И в принципе мне, конечно, уже плевать. Юристка продала мои записи Керну. Согласно подписанного договора с издательством, мне запрещено даже упоминать собранный материал. Но я узнала у адвоката, книга — художественный вымысел, я могу использовать что угодно, как угодно, — любую информацию, документы, факты, — и ничего мне за это не будет, какие бы обязательства о неразглашении я ни подписала. Это не формат уточнения «точка зрения автора может не совпадать с мнением редакции», это больше. Это…

— Дисклеймер, — подсказал Карма. — Все персонажи и события, несмотря на очевидную связь с реальностью, вымышлены. Голоса знаменитостей сымитированы, причём убого. Изобилует грубыми выражениями, и в силу своего содержания, вообще не предназначено для просмотра, — усмехнулся он. — Дисклеймер — это не просто слова, это — юридический термин, означающий отказ от ответственности.

— Ну, тебе виднее, — хмыкнула я.

— Кстати, знаешь, как он появился?

Ну, если Эд Карма решил мне что-то рассказать, значит, точно чувствовал себя виноватым.

— Почитаю в Википедии.

— Облегчу тебе задачу. В тридцать втором году прошлого века в Голливуде сняли фильм «Распутин и императрица». И очень вольно отнеслись к историческому сюжету. В фильме Распутин сношает половину царского двора, сам нападает на Юсупова, более того, склоняет к сожительству его жену, княгиню Ирину. И всё бы ничего, подумаешь ещё одна порнушка в исторических декорациях, но к тому времени и сама Ирина Романова-Юсупова, и её муж Феликс были ещё живы. А когда в кино показывают, как твоя жена совокупляется с грязным бородастым стариком, это мало кому понравится. Юсуповы подали в суд на студию, и той пришлось сильно раскошелиться, чтобы уладить дело мирным путём. Вот тогда юристы студии быстренько и придумали, как обезопасить будущие фильмы от подобных проблем. Так и появилась каноническая надпись: «Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны».

— Премного благодарна за сэкономленное время, — расшаркалась я, когда он закончил.

— Обращайся, — хмыкнул Карма. — К твоим услугам. Готов поддержать начинающего автора.

— Пошёл ты в жопу, Эд! — ответила я.

Карма засмеялся. Сардонически, как вселенское зло, но при этом как раз беззлобно.

Он распрощался.

Я отключилась. Куда я денусь! Конечно, обращусь.

Хотела позвонить Мие, но та улетела в Милан (её последнюю коллекцию решил купить один известный итальянский бренд) и обещала позвонить сама, когда вернётся. Раз не позвонила — значит, ещё не вернулась. А сама я писать ей боялась, она же непременно спросит про Плюс один, а что я отвечу?

Что она была права? Мы снова на связи, он сожалеет, хочет встретиться?

Что я назначила ему встречу в «Авалоне»?

67

Да, Алексей предложил встретиться в «нашем кафе», но у меня были другие планы.

На них я и попросила у Можайского средства как на «дополнительные расходы».

Их и собралась воплощать в жизнь, когда Дина закончит уборку.

— Нравятся белые розы? — спросил меня садовник, когда, дважды пройдя по оранжерее туда-сюда, я остановилась у роскошного куста с белоснежными цветами.

На самом деле до одного памятного дня я даже не думала об этом.

До того момента, как обнаружила у себя в комнате букет.

«Почему ты выбрал именно эти?» — очень хотелось мне спросить у Керна.

Почему из всего многообразия в сто с лишним сортов, выбрал белые, добавив лишь несколько нежно-розовых.

То есть я, конечно, понимала — таким же оттенком розового был украшен его белоснежный «костюм света». Керн давал понять, что помнит, о чём мы говорили.

И он ответил на мой вопрос о белом: «Цвет начала и конца».

Для «точки» в конце отношений, конечно, было чересчур — у нас и отношений-то не было.

Но белый был цветом, что ему нравится, цветом, который он выбрал для нового сезона боя быков, и он поделился со мной, — своим, личным, важным — это стоило дороже цветов, что он бессовестно надрал в теплице.

— А белый что-нибудь значит? — спросила я у пожилого мужчины в рабочем фартуке и плотных замшевых рукавицах, защищающих руки от шипов.

— Белый — символ совершенства, — щёлкнул он секатором, склонившись к кусту. — А ещё знак крепкой и чистой любви.

Это мало чем помогло. Мне не пятнадцать, чтобы искать глупые подтверждения своих глупых желаний в знаках, символах и приметах. Я и так понимала, что уже в Керна по уши, но ему об этом знать необязательно. И я бы с удовольствием послушала ещё одну лекцию, теперь о розах — уверена, старый садовник знал о них очень много, но мне и правда пора было собираться. Сутки в «Авалоне» считались с двенадцати часов: в полдень выселение, с полудня — выселение, а я не хотела ни переплачивать за лишние сутки, ни терять часы.

Тем более уже записалась в их «Студию красоты» с приличной скидкой, как постоялица отеля — на встрече с Плюс один буду выглядеть не хуже, чем на вечеринке.

Пусть сдохнет от сожалений, скотина!

Пусть… в общем, всё, чего бы я ему пожелала, с месяц назад ещё можно было записать длинным списком, но сейчас мне было плевать — это не он меня, это я собиралась его использовать.