Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 3)

Это было жестоко, но справедливо.

Журфак я не только не окончила, хоть и наврала редактору, что не доучилась — я даже не поступила. Не потянула вступительный конкурс и платное обучение.

А кто бы потянул? Четыреста пятьдесят человек на место, четыреста пятьдесят тысяч в год. Точно не девчонка с рабочей окраины.

Справедливости ради, я устроилась в библиотеку вуза, чтобы читать учебники, и, прикидываясь студенткой, ходить на лекции, как и делала, так что не совсем профан, хотя диплома журналиста да, у меня нет. Иначе я и работать пошла бы, возможно, не к Лебедеву. Хотя «Город» для моих целей подходил идеально — журнал освещал не только события и скандалы, он печатал личные истории, публичные откровения и журналистские расследования.

— Я найду доказательства, Евгений Георгиевич, — выдохнула я. — Опрошу людей. Позвоню в мечеть. Или нет, мечеть можно вычеркнуть, там совсем другой случай, там кран…

— Ника, — перебил он, — я понимаю, для тебя это личное, рухнувшая кровля аквапарка унесла жизнь близкого и дорогого тебе человека, но мой тебе совет: брось это дело. Двенадцать лет прошло. Двенадцать!

— Но виновные так и не наказаны, — почти выкрикнула я.

— И в этом твоя беда. Ты хочешь не докопаться до истины, не собрать хороший материал, не написать крутую статью, не стать настоящим журналистом… — Главный покачал головой.

Я подула в вырез пуловера (так торопилась, когда сказали, меня ищет Лебедев, что ни сумку на рабочем месте не бросила, ни верхнюю одежду не сняла) и усмехнулась: журналистом!

Георгиевич терпеть не мог феминитивы, поэтому никогда не говорил «журналистка», «юристка», «секретарша», только журналист, юрист, секретарь. В редких случаях мог позволить себе «студентку», но «блогерку» — никогда. Это противоречит правилам словообразования русского языка, говорил он. Суффикс «-ка» не режет слух, только когда под ударением стоит последний слог. «СтудЕнтка» можно, «блОгерка» — никогда.

И хоть слово «журналистка» его религия говорить позволяла, «журналист» звучало с большой буквы, а «журналистка» — это для местных новостей, не гордо — горденько (деминутивы он тоже не выносил).

— Ты хочешь покарать виновных, Ника, — устало вздохнул Лебедев. — Скажу больше, виновных по твоему мнению. Это не объективное бесстрастное расследование, это — месть. Вендетта. Карательная операция. Ты пытаешься подтянуть факты под обвинение и что хуже, успокоить совесть, а это до добра не доводит никогда. Я, конечно, сам виноват, что дал тебе в наставники этого старого безбожника и пропойцу, которому сам чёрт не брат. Который ни хрена не боится и на суды ходит как к себе домой. Подозреваю, это его тлетворное влияние. Но Карманный — не ты.

— Так какого же чёрта ты мне его дал? — выкрикнула я в сердцах.

— Он лучшее, что есть в этой редакции. Но вижу, это была моя ошибка. Вместо того чтобы убедить тебя отказаться от возмездия, он внушил тебе чувство вседозволенности. Вместо того чтобы вовлечь в свою работу, занялся твоими делами. А этого я допустить не могу. Прими за добрый и очень настоятельный совет: оставь это, Ника. Оставь в прошлом. И не смей идти со своим расследованием в другие издания, — добавил он, видимо, прочитав на моём лице упрямое желание не сдаваться. — Права на все твои материалы принадлежат мне, — он назидательно постучал пальцем по договору. — А сейчас забирай свои манатки и дуй отсюда. Ты у нас больше не работаешь.

— Можно мне хотя бы… — отчаянно цеплялась я за рабочее место, которое было мне бесконечно дорого как источник существования.

— Нет, — покачал он головой.

— Хотя бы колонку?

— Нет.

— Ну хоть отвечать на письма?.. В интернет-версии?..

— Нет! — гаркнул редактор. — У нас приличное издание, Ника. Приличное. Уважаемое. Авторитетное. Не побоюсь этого слова, влиятельное. Мы каждый год получаем премию «Редколлегии». Мы… — он махнул рукой, как бы говоря: да что я вообще с тобой разговариваю.

Я невольно посмотрела на стену, лицом к которой он подпирал стол.

На стене висел разворот будущего номера журнала постранично. От обложки до последнего листа с рекламой. На местах ещё не готового материала белели пробелы.

Там, в рубрике «Расследование», к концу февраля должна была выйти моя статья, которая, очевидно, не выйдет. Зато обложку уже занял красавец матадор.

Густые волосы, чёрные и блестящие, зализаны к затылку. В глазах страсть и ярость. В парадном костюме алого цвета — золотое шитьё. В руке — мулета. Эта кровавого цвета тряпка скрывает эсток — шпагу, которой убивают быка.

И сейчас он был словно занесён надо мной.

3

— Не хочу, чтобы даже твоё имя было связано с нашим журналом, — безжалостно вынес приговор Главный. — И где-то когда-то упоминалось в связи с ним.

— Так я пишу под псевдонимом, — с трудом отвернулась я от лица матадора (что-то было в нём, пробравшее меня до мурашек) и умоляюще посмотрела на Главного.

С именем он, конечно, погорячился, но я и не жаждала славы.

— Евгений Георгиевич… Дядь Жень… — смотрела я на бывшего бабушкиного ученика, подняв брови домиком.

Моя бабка, профессор, заслуженный учёный-логопед, его, между прочим, заново говорить научила. Чем я, естественно, воспользовалась, когда просила взять меня на работу. Теперь он почти не заикался, только когда очень сильно волновался.

— Посади меня хоть чистить спам.

— Н-ника, н-нет, — устало опустил плечи Лебедев и задвоил согласные, чем тут же подвёл мою бабку, вспомнив о своём недуге. — Уже и так п-поползли слухи, что я не п-просто так с тобой ношусь. И это слухи, которые мне с-совершенно не нужны. Если они дойдут до ж-жены…

Я осмотрела его с головы до ног, словно видела первый раз. Увидела красивого подтянутого сорокалетнего мужика и задохнулась от возмущения. Я и дядь Жень? Люди с-совсем с ума п-посходили что ли? Мысленно начала заикаться и я (а бабуля предупреждала, что чёртов логоневроз заразен).

— Так дело в этом? — покачала я головой, не веря своим ушам.

Кто-то решил, что у нас роман, поэтому он со мной носится?

— И в этом тоже, — скривился Лебедев. Ему явно претили гнусные домыслы, но как говорила моя заслуженный логопед: на каждый роток не накинешь платок.

— Но ничего же не было! — выдохнула я.

И постеснялась добавить: и не могло быть. Во-первых, чтобы его не обижать, а то подумает ещё, что недостаточно хорош для меня. А во-вторых, мне всё же двадцать восемь, а не пятнадцать, чтобы прям не могло. Я взрослая, а он интересный и довольно молодой мужик, хоть я звала его дядь Жень и знала с детства. Но!

Должны же быть у людей какие-то границы, которых не мешало бы придерживаться, прежде чем распускать сплетни. Он несвободен, я несвободна. Он женат, у меня есть парень.

Всё это, конечно, тоже не много значит, но то, что некоторые даже в самых невинных, рабочих и дружеских отношениях видят грязь — уже ни в какие рамки! Мужику лишний раз ни ребёнка обнять, ни женщине помочь — сующим свой нос в чужие дела всюду мерещатся девиации да измены, словно кроме них других отношений и не может быть.

Георгиевич помотал головой, как бы говоря, что мы не будем это обсуждать, и посмотрел на меня так, словно я вызываю у него невыносимую зубную боль и кишечные колики одновременно.

Я покосилась на горячего матадора, занёсшего эсток для последнего удара: финал не предопределён, но неизбежен. Понимающе кивнула, признав своё полное и окончательное поражение, развернула к себе контракт и поставила закорючку в нужном месте.

— Уже утвердили тему выпуска? — показала я на стену тяжёлым именным Паркером. — Жертвоприношения? Кровавые ритуалы? Прилюдные казни, гладиаторские бои и коррида, как вечное человеческое желание зрелищ?

С корридой в моей жизни было связано немного, но оставило неизгладимый след.

Главный склонил голову, разглядывая обложку.

— Эрос и Танатос, — ответил он. — И коррида здесь, как извечная двусмысленность. Игра теней. Эрос и Танатос одновременно. Любовь и ненависть. Сопротивление и соблазнение. Возвышенность и жестокость.

— М-м-м… И мы на зыбком поле сравнений и метафор, — усмехнулась я. — Но испанец безусловно хорош.

— Испанец? Это наш парень, — с гордостью посмотрел на эскиз обложки редактор. — Артур Керн, тридцать шесть лет, пятьдесят шесть боёв. В принципе, он серьёзный бизнесмен, коррида — скорее его хобби, но он и в ней профессионал. Есть такие люди...

— Угу, — многозначительно кивнула я, — что всё доводят до совершенства.

Георгиевич, конечно, с лёгкостью озвучил бы и другие данные этого Керна: рост, вес, семейное положение, количество полученных бычьих хвостов (два уха и хвост — высшая награда матадора), но я не хотела знать, ни сколько ран на теле горячего тореро, ни кто займёт моё место в рубрике «Расследование», ни как свяжет эту статью с Эросом и Танатосом Главный.

Моя статья о катастрофе, кровавом зрелище, любви и смерти вписалась бы идеально. Но я только что потеряла и работу, и смысл жизни — меня ждали куда более насущные проблемы и тяжёлые времена.

— Можно мне хоть остатки зарплаты получить? — вернула я редактору ручку.

4

— Да, зайти в бухгалтерию, — сунул он Паркер в нагрудный карман. — И пропуск на вахте оставь, когда будешь уходить.