Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 15)

Путала день с ночью, бред с явью, быль с вымыслом.

Хорошие сны сменялись плохими, а плохие — снова хорошими.

Мне снилась коррида и жгучий красавец матадор. Я была от него без ума, и он втыкал в меня вовсе не эсток, и вовсе не в грудь. И мне это чертовски нравилось.

Я видела, как в аквапарке рухнула стеклянная крыша. Испуганные, окровавленные, изрезанные осколками люди куда-то бегут в кромешной темноте. С неба падает снег, а я кричу: «Миша! Миша!» Ныряю в остывающую воду, натыкаюсь на чьи-то ноги, руки, тела. Выныриваю. Снова кричу. И снова ныряю.

Ещё ко мне приходила бабушка. Как в детстве трогала губами лоб и приговаривала: «Ничего, ничего. Ты сильная. Ты справишься». Я пыталась спросить: «С чем, ба?». Но она лишь прикладывала палец к губам и качала головой: «Тс-с-с! Береги силы».

А потом вдруг всё закончилось и наступило утро. Тихое и солнечное.

Я открыла глаза. На подушке лежал солнечный блик. Рядом в кресле развалился Карма. В руках у него была огромная кружка, над которой поднимался пар. И запах свежесваренного кофе, что я в бреду приняла за дым, наполнял комнату и мои лёгкие.

— С добрым утром, Спящая красавица, — сказал Карма и громко отхлебнул.

— Эд, — еле слышно прошептала я. Было так хорошо. Легко. Спокойно. — Он умер, — сказала я, наверное, впервые приняв смерть брата без надрыва, тоски и страха. — Я не смогла его спасти.

— И не должна была, — шмыгнул носом Эд и снова отхлебнул своё адское пойло. — Ты как?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Хорошо.

А потом вспомнила.

— Меня Плюс один бросил.

— Да и хуй с ним, — ответил Карма.

— Да, и хуй остался с ним, — усмехнулась я и почувствовала… облегчение.

Облегчение, словно эта связь всегда была мне в тягость. Словно мешала двигаться дальше, тормозила, ограничивала.

А ещё я почувствовала злость.

— Представляешь, этот мудак сказал, что он меня стесняется, — несколько дней спустя делилась я с Мией.

Ми приехала к Карме, едва вернулась из командировки.

Что я «в гостях» у Карманного, я, конечно, догадалась сама. Но уже от неё узнала, что Эд привёз меня к себе, зарядил мой телефон, позвонил, написал, объяснил, где я и что со мной. Вызвал Скорую, купил лекарства.

И всю неделю, что я провалялась практически в отключке, ухаживал, как за маленькой, и докладывал Мие как у меня дела.

В общем, я была перед ним в неоплатном долгу, и он, конечно, не преминет выставить мне счёт (это ж Карма, рассчитаться придётся), но сидя на его большой и уютной кухне, мы говорили не о нём.

— Он обесценил всё. Всё, пресвятая дева Мария Гваделупская! — возмущалась я поступком Плюс один, чистя очередной апельсин, которых Мия притянула килограммов пять, четыре из которых я уже съела. — Даже не думала, что я настолько ничтожна, какой он меня выставил.

— Только не вздумай брать в голову, — строго предупредила Мия.

Эд сказал, мы с ней как Инь и Ян. Обе тощие, обе коротышки и обе — занозы в заднице. Только у меня светлые волосы, а у неё тёмные. У меня голубые глаза, у неё карие. А ещё боженька дал мне сиськи. А боженька даёт их только девочкам с тяжёлым характером, потому что знает, без сисек нам вообще пиздец.

— Нет, я бы с радостью была красивой и тупой. Это навсегда избавило бы меня от моральных дилемм и внутренних противоречий. Я бы и слов таких не знала, — пожала я плечами.

— И не вздумай себя накручивать, — погрозила мне пальцем Мия. — Он просто трус, Ник. Жалкий лживый трус. Ты застала его на месте преступления. И как любой трус, он ссал от страха и готов был на что угодно, лишь бы в тот момент от тебя избавиться.

— Да, кем я только не была. Зая, киса, солнышко, моя девочка. Теперь я просто «эта сука».

— Он не придумал ничего умнее, чем обвинить во всём тебя и заставить уйти, — согласилась Мия и развела руками. — Не знаю, на что он надеялся. Неужели, думал, ты и правда не заметишь другую бабу? Но не удивлюсь, если её он просто пользовал, и она ему на хуй не нужна.

— Принцесса, блядь, — усмехнулась я.

— Вот увидишь, ещё прибежит каяться.

— Каяться? Ми, он мне даже не позвонил. Не спросил, как я, где. Не узнал, жива ли. А я его даже не заблокировала. Мне было не до того, но там всё равно ни одного сообщения. Словно меня никогда и не было. Словно мы вместе провели не год, а блядь, один час и тот в тёмной подворотне.

— Ему стыдно, Ник. Стрёмно. Паскудно, — болезненно скривилась Мия.

— Ты слишком хорошо о нём думаешь, — фыркнула я.

— А ты смотрела, что там у него в сети?

— Нет, — я покачала головой. Но Мия так посмотрела, словно не поверила. — Ну, ладно, — сдалась я. — Пару раз, может, и глянула. Так, убедиться, что он не сдох. И у него всё прекрасно.

— Да и слава богу! А то ещё пожалеешь, бедняжку. Вот увидишь, ещё будет валяться у тебя в ногах, просить прощения и уговаривать вернуться.

— Да на хрен он мне нужен, возвращаться ещё, — хмыкнула я и, оценив гору апельсиновых шкурок, решила остановиться. — Я даже рада, что он это начал, Ми. Сама я, конечно, хрен бы его бросила. Так бы и мирилась с тем, что есть. Его творческими кризисами, детскими обидами, наполеоновскими амбициями, гегемонией его мамаши и посредственным сексом.

20

— Нет, — горячо возразила Мия, отхлебнув из турецкого стакана для чая наливку собственного изготовления, что щедро выставил на стол Карма. — Мириться можно с чем угодно, но не с посредственным сексом. Мужчина рядом должен быть таким, чтобы его хотелось слушать, слушаться и сосать ему пятьдесят раз в день, потому что хочется.

Она подняла армуд или армуду (как там турки называют свои приталенные стаканчики).

— А твой Плюс один пусть получит всё, что заслужил, кроме «лишиться яиц». Яиц у него никогда и не было. Мир его праху! И к праху его мир! — произнесла она как тост наш с ней ритуальный слоган прощания с бывшими.

Я поддержала, засунув в рот последнюю цитрусовую дольку.

— К праху!

— Отлично сказано, — вошёл на кухню Карма. — Чьи слова?

— Грибоедов, кажется, — улыбнулась я.

— Молодцы, грибоеды. Точно суть уловили, — и ухом не повёл Эд и подлил Мийке ещё настойки.

В общем, так я поселилась у Эда Кармы на целых две недели.

И сделала за это время несколько неожиданных открытий.

Часть из них касалась Кармы. А часть меня само̀й.

И что касалось меня, открытие было всего одно: я никак не могла выкинуть из головы чёртова матадора, с которым столкнулась в фойе редакции.

Я не полезла читать о нём в сети, я ничего и не хотела знать, боясь спугнуть, разрушить ощущение, что он мне давал. Глубокую внутреннюю силу, что во мне разбудил, о которой я и не подозревала. Вдохновение, подъём, ресурс — состояние, в котором хотелось чего-то нового, безумного, потрясающего. Не просто хотелось — ждалось, даже предполагалось.

Может, это, конечно, был эффект выздоровления, когда отчаянно хочется жить, ничего не упустить, всем наслаждаться. Но стоило подумать о той встрече, меня словно наполняло теплом, светом и трепетом. Вибрациями. Предчувствием. Желанием. Предвкушением.

Я бы соврала, если сказала, что мне это не нравилось, но во мне поселилась странная уверенность, что мы ещё встретимся. И пагубная привычка думать о нём всё чаще, особенно в душе и перед сном. Особенно в душе, скользя мыльными руками по телу. И особенно перед сном, упруго сжимая бёдра и мечтая увидеть его во сне. Конечно, голым, я всё же взрослая девочка.

А что касается Эда, тут открытий было побольше.

Во-первых, у Петровича оказалась шикарная трёхкомнатная квартира, отделанная с любовью и вкусом, вовсе не похожая на халупу одинокого пропойцы. Скорее, это была уютная берлога путешественника или коллекционера, наполненная волшебными запахами, удивительными предметами и сложными смыслами.

Во-вторых, Эд был не одинок. У него имелась женщина. Потрясающая женщина. Звали её Тамара, и они не жили вместе. Но это даже невозможно было и представить, чтобы царица Савская с кем-то жила и кому-то принадлежала, разве что царю Соломону. Высокая, гибкая, стройная, с оливковой кожей, она одновременно походила на египетскую богиню и дикую кошку. И, как настоящая кошка, когда хотела, приходила и когда хотела, уходила. Но судя по тому, как довольно она потягивалась по утрам, и страстной нежности, с которой относилась к Эду, он до сих пор был дьявольски хорош, раз умел укрощать таких женщин.

Это можно было бы назвать третьим открытием, если бы его мужская сила поразила меня больше, чем кабинет, в котором меня временно поселили.

Я думала, Карма беден, как церковная мышь, нищ, как я, и голоден, как настоящий художник — прожжённый журналюга, вечно рыщущий в поисках прокорма и сенсации, а он…

— Я, может, и дурак, но не идиот, — небрежно провёл он рукой по корешкам книг, занимающих не полку — целый шкаф. — Свой мозг, девочка, нужно продавать. И продавать дорого. Интеллект — это, знаешь ли, ценность. Его не нужно просиживать, как жопу. Им нужно пользоваться. Им. Нужно. Зарабатывать.

А я могла бы добавить, что выглядеть бомжом, бездельником, неудачником и горьким пьяницей выгоднее, чем респектабельным писателем — больше доверия, меньше спроса.