Алекс Чер – Развод по собственному желанию (страница 3)

Два дня я прожила в состоянии зомби. Ходила на работу, кивала на планерках. Только внутри — ад и глумящиеся черти.

Телефон мужа молчал. Вообще. Ни одного звонка, ни одного сообщения.

Как будто он не в командировке, а в анабиозе.

Он и раньше так поступал, особенно после ссоры. А мы накануне его отъезда как раз поссорились. Но обычно его хватало на день. К вечеру уже засыпал меня привычными глупыми вопросами: «Как дела?», «Что делаешь?», «Как спала?», «Что ела?». Тем более ссора была пустяшная: я попросила повесить постиранное бельё — он тупо забыл, оно протухло. И мог бы отшутиться: «Я его помиловал», — посмеялись бы и забыли, но Крылов разозлился. Я обиделась — он вспылил. Ссора не из тех, когда мы, как два барана на узком мосту, стоим лоб в лоб, рога в рога — и ни один не готов отступить. Обычная, рутинная, бытовая. Мелкая.

Но к концу шёл второй день, а тишина стояла как в морге.

Настолько занят, что не до меня?

Или для того и спровоцировал ссору, чтобы не звонить и не писать — не отвлекаться на жену, к неудовольствию новой подружки?

Уже вечером, когда я в сотый раз проверяла, в сети ли он, дышит, жив, пришло сообщение.

Даже не в мессенджере — СМС. Сухое, как справка:

«Всё ок. Буду завтра. Поздно. Не жди. Ложись».

Всё. Ни «дорогая», ни «скучаю», ни смайлика. «Всё ок». У него там всё ок. А у меня тут всё раз...валивается на хрен, но ему это, видимо, неинтересно.

Я смотрела на эти два пустых коротких слова, и меня начало трясти. Не от слёз, а от бешенства.

Набрала его номер. Длинные гудки.

Потом — вежливый голос оператора: «Абонент временно недоступен».

Недоступен. В соседнем регионе. В XXI веке. Сука, просто выключил телефон, чтобы его блохастая кошечка не ревновала.

Я швырнула свой телефон на диван. Он отскочил и упал на пол. Мне было плевать. Пусть бьётся, как моё всё.

Ида позвонила как раз в этот момент.

— Ну что? Передумала?

— Нет.

— Собираешь доказательства?

— Нет.

— Жень, с тобой всё в порядке?

— Да. Крылов за два дня написал два слова: «Всё ок».

Ида гневно засопела на том конце провода.

— Ну, поздравляю. Диагноз подтверждён. Молчание — это эмоциональное насилие. Холодное, отстранённое сообщение для галочки, чтобы отстали.

— Я и не думала приставать.

— Он этого не знает. Но уже считает тебя проблемой, которую нужно игнорировать. Классика.

Мы помолчали. Потом Ида спросила:

— Что будешь делать?

— Не знаю. Но я уже не смогу делать вид, что верю в эту «командировку». Каждый молчаливый гудок в его трубке, дежурная смска — как плевок в душу.

— Держись. Самое трудное — это первый шаг. Потом будет легче. Нет, вру. Не будет. Но ты привыкнешь.

Она положила трубку. Я подняла свой телефон с пола. На экране была паутинка трещин.

Хорошая метафора.

Всё, что осталось от моей семейной жизни, — треснувший экран и смска «всё ок».

Именно в этот момент, когда я сидела на полу и смотрела на эти трещины, раздался звонок в домофон. Голос, от которого всё мучительно сжалось внутри:

— Жень, это я. Открывай, я с супом.

Мама. Кара небесная в пуховике с кастрюлькой.

5

5

Через пять минут она хозяйственно копошилась на моей кухне, грея тот самый суп. Запах лука и морковки, который всегда ассоциировался с детством и тоской.

— Что-то ты, дочка, неважно выглядишь, — бросила она оценивающий взгляд, пока ставила на стол тарелки. — Не ешь ничего. Одна сидишь. Крылов опять в разъездах?

— Да, — коротко бросила я, понимая, что избежать разговора не удастся. Мама чуяла беду за версту. У неё был нюх как у акулы на чужое несчастье, а акула может каплю крови за полтора километра почувствовать. Не тутовый шелкопряд, конечно, — тот частичку феромона самки за девять километров определит, не африканский слон, что может за двадцать километров по запаху найти воду, и не лидер рейтинга медведь — тому и тридцать километров не помеха. Но я отвлеклась…

— Так... — протянула она, села напротив и уставилась на меня в упор. — А теперь говори. Что случилось?

И я сказала.

Не всё, конечно. Без подробностей про кошку Дарью. Но и без былой уверенности — с мамой быть сильной и независимой почему-то не получалось.

— Кажется, Сергей мне изменяет. Я, наверное, подам на развод.

Тишина стала густой, как её суп. Мама медленно положила ложку.

— Дурочка, — произнесла она беззлобно, скорее констатируя факт, чем ставя диагноз. — Да все они изменяют. Твой отец, царство ему небесное, тоже не святой был. И что? Я разве развелась? Нет, семью сохранила. Детей вырастила. Тебя, между прочим.

— Поздравляю, — я не смогла сдержаться. — Выросла я, глядя на ваши скандалы и твои слёзы в подушку. Отличный пример.

— А ты думаешь, с другим будет лучше? — мама не стала спорить, сразу перешла в наступление. — Следующий тоже будет гулять. Но будет ли он так же хорошо тебя обеспечивать? Хоромы эти, машины, поездки ваши заграницу... Кто это всё тянет? Ты? Нет. Он. А что ты себе сможешь позволить на свою зарплату? Хотя о чём я! — всплеснула она руками. — Ты же с работы уйдёшь, я тебя знаю. Гордая. Не сможешь там работать.

— А я и не хочу там работать! — вырвалось у меня. — Не хочу видеть его каждый день! Видеть... её.

— А-а-а, — мама кивнула, будто всё поняла. — Значит, знаешь, кто. Коллега? Молодая, наверное?

Я промолчала. И моё молчание стало подтверждением.

— Ну и что? — мама развела руками. — Прогонит он её, если устроишь сцену. Или сама уйдёт, наиграется. А ты сохранишь лицо, статус, работу. А родишь ребёнка — он вообще забудет, как её звали. Мужикам это важно — продолжение рода. А одна ты что? В тридцать два года начнёшь всё с нуля? Кто тебя, разведёнку с подмоченной репутацией, возьмёт? И замуж, и на работу? И мечтать брось!

Её слова били точно в больные места. В то, что квартиру купил Крылов, не я, не вместе — он. В мои несозданные эмбрионы. В страх остаться одной. В ужас нищеты. Она говорила то, о чём я боялась и думать, про ужасы, что приходили по ночам.

— Мама, — голос мой дрогнул, но я заставила себя говорить ровно, — ты научила меня терпеть. Спасибо. Но ты не научила меня быть счастливой. Я не хочу «сохранять лицо», если за этим лицом — сломанная, униженная женщина. Я не хочу рожать ребёнка, чтобы привязать к себе мужа-изменника. Это... мерзко.

6

6

— Жизнь — вообще мерзкая штука, дочка! — мама смахнула со стола невидимые крошки. — Ты думаешь, я не мечтала? Не хотела уйти? Хотела! Но я выбрала стабильность. Выбрала не делать тебя безотцовщиной. И теперь у меня есть всё: квартира, пенсия, взрослая дочь. А что будет у тебя, если наломаешь дров? Моя однушка на окраине, работа за копейки и одиночество до гробовой доски?

Она говорила, а я смотрела на её лицо. На жёсткие складки у рта, на усталые глаза. На её «всё». И меня сковала не злость, а жуткая, леденящая жалость. К ней. И дикий страх — стать такой. Стать этой женщиной, которая победила, выжив, но проиграла, потому что забыла, как жить.