Алекс Белл – Глаза тьмы: Серые волчицы (страница 5)

— Ладно. Пошли.

И оба, пошатываясь, скрылись в темноте.

Несколько секунд я просто лежал, слушая, как кровь стучит в ушах.

Потом закашлялся и попытался приподняться, одной рукой цепляясь за стену, другой — за валявшуюся рядом деревяшку. Стоило шевельнуться, как по боку полоснуло такой болью, будто кто-то медленно вогнал между рёбер нож.

Я стиснул зубы.

Во рту стало солоно. Я сплюнул кровь и сделал осторожный вдох. Воздух входил тяжело, неровно. Мир перед глазами расплывался, будто кто-то залил его водой.

— А-а… чёрт…

Я прижал ладонь к боку.

— Похоже, рёбра всё-таки сломаны.

Пару раз медленно вдохнув, чтобы не вырубиться раньше времени, я поднял руку напротив раны, закрыл глаза и чётко произнёс:

— Заморозка.

По телу тут же пробежал холодок — глубокий, колючий, но почти благословенный. Боль не исчезла совсем, однако резко отступила, словно её накрыли плотным слоем льда.

Я выдохнул.

— Уже лучше.

Хотя, конечно, ненадолго.

Собрав остатки воли, я всё же сумел сесть, оперевшись спиной о стену. Над головой стояла глубокая ночь. Дождь всё ещё моросил, но где-то между туч уже проступали первые звёзды.

Немного переведя дух, я поднял ту самую деревяшку, за которую цеплялся, и зажал её между зубов. Затем снова поднёс руку к боку.

— Исцеление.

Если «Заморозка» была просто неприятной, то «Исцеление» всегда напоминало мне, что у мира есть чувство юмора.

Боль ударила мгновенно.

Острая. Белая. Ослепительная.

Она пронзила всё тело разом, словно под кожу загнали сотни раскалённых игл. Я застонал сквозь стиснутые зубы так, что деревяшка хрустнула и рассыпалась у меня во рту на щепки.

Несколько долгих секунд я просто сидел, хватая ртом воздух и пытаясь не отключиться.

Потом выплюнул обломки, вытер рот рукавом и, пошатываясь, всё же поднялся на ноги.

И в ту же секунду живот издал такой отчаянный звук, будто внутри меня проснулся голодный зверь.

Я мрачно хмыкнул.

— Похоже, пора завтракать.

До моей лавки было не так уж далеко — около километра, в восточной части города. Место тихое, неприметное, почти забытое всеми, кроме редких больных, должников и тех, кому было слишком стыдно обращаться в приличные места. Идеально подходящее для человека вроде меня.

Я двинулся вперёд.

Шаги по мокрой земле звучали глухо. Ветер пробирал до костей, одежда липла к телу, а исцелённые рёбра уже начинали напоминать, что чудес в этом мире не бывает даже при наличии магии.

— По крайней мере, успею проветриться, — пробормотал я.

Хмель и впрямь немного выветрился. Голова прояснилась, а вместе с ясностью вернулась и ноющая, трезвая злость на себя, на вечер, на город и на весь род человеческий в целом.

— Да к чёрту всё, — буркнул я и сплюнул в сторону.

Я шёл, не особенно замечая, что происходит вокруг. Энсвиль ночью кричал, смеялся, ругался, торговался, кого-то грабил, кого-то целовал, кого-то бил — словом, вёл себя как обычно. Всё это было лишь фоном для моего тихого, жалкого отступления домой.

Минут через десять откуда-то донёсся крик:

— Пожалуйста! Кто-нибудь, спасите!

Он прозвучал глухо, словно пробился сквозь стены, дождь и расстояние. Я даже не замедлил шаг.

Порывшись в кармане, я вытащил оставшиеся деньги — несколько жалких медяков. Разложил их на ладони и начал пересчитывать на ходу:

— Один… два… три…

Ещё один крик раздался совсем рядом — громче, резче, полнее страха.

— Нет! Прошу, не трогайте меня!

Я всё-таки остановился.

Некоторое время просто стоял, глядя в темноту переулка, и чувствовал, как внутри медленно поднимается раздражение.

— Ну что там ещё… — устало пробормотал я.

Тяжело вздохнув, я всё же свернул на крик.

Воздух в переулке словно стал плотнее. Напряжение ощущалось почти физически — как бывает перед дракой, пожаром или очень плохим решением. Добравшись до угла, я осторожно выглянул.

Там, в тупике, стояла молодая девушка.

Вернее, стоять ей почти не давали: двое крепко держали её за руки, не позволяя сдвинуться с места, третий стоял напротив, загораживая путь, а четвёртый, держась чуть поодаль, наблюдал за происходящим и отдавал короткие, сухие распоряжения:

— Крепче держите её.

Девушка резко дёрнулась, пытаясь вырваться, и в отчаянии метнулась вперёд, явно собираясь вцепиться зубами в плечо одному из нападавших. Тот вовремя это заметил, зло оскалился и отшатнулся. Остальные лишь усилили хватку.

— Эй! Тише ты! — рявкнул один из них.

Но она не сдавалась. Билась, выворачивалась, пыталась вырваться из цепких рук. В её движениях уже чувствовалась не столько надежда на спасение, сколько отчаянное нежелание покорно сдаться.

Я прищурился.

Нет, на уличное отребье они не походили.

Слишком хорошая кожа на куртках. Слишком ладно сидящие сапоги. Слишком дорогие клинки на поясах. Даже отсюда, в полумраке, по отблеску металла можно было понять: сталь у них не дешёвая. Дамаск, или что-то очень близкое по качеству. А на рукоятях — герб дома Фрей.

Вот это уже было интересно.

Дом Фрей принадлежал ко второму уровню ридвурдского дворянства — не вершина, разумеется, но и не какая-нибудь захолустная мелочь. В империи вообще всё было устроено до отвращения чётко: каждый знал своё место, каждый понимал, кому можно смотреть в глаза, а кому — только в сапоги.

Внизу копошились нищие, бродяги и ворьё — самый бесправный, но при этом самый живучий слой. Над ними стояли рабочие, ремесленники, стража, солдаты и бандиты покрупнее — те, на чьих спинах, по сути, и держалась вся империя. А выше уже начиналась аристократия — немногочисленная, избалованная, бесстыдно уверенная в том, что мир создан для её удобства.

И над всем этим, как водится, возвышалась церковь.

Когда-то простой люд действительно видел в ней защиту — силу, способную сдержать аристократический произвол. Голос богов. Опору. Последний суд, до которого могли дотянуться даже те, кому в мирском суде не полагалось ничего. Но в последние годы даже церковь всё чаще пахла не ладаном, а властью.

Я снова посмотрел на людей в тупике.

Что им понадобилось здесь, в Энсвиле? С каких это пор столичные дворянские дома отправляют своих людей через Ингриское море ради одной-единственной девчонки? Через ту самую «Пиратскую длань», где ни титулы, ни гербы, ни королевская милость не стоят и половины крепкой верёвки? Воды, где настоящей хозяйкой остаётся только смерть?

Кто же ты такая, если ради тебя они полезли в такую даль?

— Спасите! — снова крикнула девушка, выдёргивая меня из мыслей.

Я тряхнул головой.