Алекс Белл – Что думают гении. Говорим о важном с теми, кто изменил мир (страница 20)

– Что еще нас успокаивает, кроме искусства?

– Мы должны осознавать, что наша индивидуальная воля к жизни – это клубок диких, злых животных инстинктов. Воля к жизни в своем чистом виде – порочна, разрушительна. Это голая голодная агрессия. Подавить ее в себе можно, только растворившись в цивилизации, культуре. Чувствуя себя не озлобленным индивидом, а частичкой Великого всеобщего. И еще в этом помогают добрые дела. Когда вы помогаете кому-то, вы ощущаете глубокое удовлетворение. Но по пути помощи ближнему в реальной жизни, к сожалению, идут лишь единицы.

– Что вы думаете о будущем человечества?

– Спасти мир невозможно, он обречен. Рано или поздно человечество уничтожит, поглотит само себя. Но, пока мы живы, каждый из нас способен спасти от страданий и лишних тревог хотя бы себя. Ненадолго, конечно. На те краткие годы, что отпущены каждому природой.

Еще некоторое время мы прогуливались с философом, обмениваясь малозначащими комментариями насчет погоды, возможного исхода судебного дела, общей ситуации в Германии. У меня на языке вертелся очевидный вопрос о том, почему философ, проповедующий аскетизм и отказ от желаний, а также женоненавистник ведет себя как отчаянный жизнелюб: гурман, поклонник изысканных вин, даже в зрелом возрасте все еще не пропускающий ни одной хорошенькой девушки. Но этот вопрос я так и не смог ему задать. Мне казалось, что в русле нашей откровенной беседы он был бы грубоватым, нетактичным.

Распрощались мы холодно, но подчеркнуто почтительно и любезно.

Шопенгауэр прожил долгую жизнь, скончавшись в возрасте за семьдесят, мгновенно, от сердечного приступа. До последних дней он был физически бодр и полон сил. Но по-прежнему безвестен, и, судя по всему, психологически он всю жизнь сильно, остро страдал из-за этого.

Широкое признание личности и работ Шопенгауэра наступило вскоре после его смерти. Большими поклонниками его идей в конце XIX века были великий писатель Лев Толстой и философ Фридрих Ницше. В XX веке для широкой публики Шопенгауэр стал одним самых известных, читаемых и цитируемых философов за всю историю (правда, и часто критикуемым).

Сильный, глубокий критический взгляд Шопенгауэра на слабости, пороки, темные стороны человеческой личности оставил большой след в истории философии. Две страшные мировые войны XX века, геноцид, холокост, по мнению многих, убедительно доказывали правоту его неутешительных выводов.

В то же время человечество продолжает поступательно развиваться. Возможно, это доказывает наличие также и другой, не вполне оцененной Шопенгауэром, светлой и созидательной стороны человеческой природы.

Глава 7

Материализм и революция

(Карл Маркс)

Место: Лондон, Великобритания

Время: 1855 год

Столица Британской империи к середине XIX века достигла пика своего всемирного могущества. Население Лондона с пригородами превысило 4 миллиона человек: такого крупного мегаполиса история человечества до тех пор еще не знала. Британия имела обширные колонии во всех частях света, откуда в ее центр ежедневно стекались разнообразные товары и большие денежные доходы. Страна была застроена промышленными заводами, оснащенными самым современным по тем временам оборудованием. Экономическое процветание сопровождалось ростом и политических свобод: несмотря на внешнюю строгость и чопорность стиля викторианской Англии, главенство закона и равенство граждан перед ним соблюдались здесь лучше, чем где-либо. Страны континентальной Европы середины XIX века то и дело сотрясались бунтами и вооруженными выступлениями (обычно неудачными). Бежавшие с родины организаторы и идеологи таких восстаний чаще всего находили себе пристанище в нейтральном Лондоне (Британия оставалась «над схваткой», не поддерживая ни одну из сторон в чужих конфликтах).

Как и подобает столице мира своего времени, жизнь в Лондоне была насыщенна событиями. Всемирная выставка 1851 года, ради которой в Гайд-парке временно возвели огромный «стеклянный» прозрачный павильон (весьма похожий на современные), стала всемирной сенсацией: за одно лето выставку посетили миллионы богатых людей со всей планеты. От лондонских вокзалов теперь ежеминутно отходили грузовые и пассажирские поезда во все уголки Британии. Музеи Лондона хранили и выставляли самые ценные произведения искусства и исторические реликвии со всех континентов. В центре города открылась первая в истории большая, удобная и, главное, бесплатная публичная библиотека, которую ежедневно посещали тысячи людей.

Разумеется, у блеска и невиданного процветания огромного города были и оборотные стороны. Жизнь в Лондоне того времени была дороже, чем любом другом месте Европы. Основную часть населения (за пределами нескольких центральных районов) составляли люди, прозябающие в нищете. Как и в других городах Британии того времени, они трудились на заводах по 12–14 часов в день, всего с одним выходным в неделю, не имея при этом почти никаких прав. Карьера рабочего в среднем начиналась в 12 лет; на тяжелых физических работах бок о бок с мужчинами трудились дети и женщины любого возраста. Люди работали на износ за крохи; немногие доживали до 50 лет. Правда, окрепшие профсоюзы немного улучшали их положение; впервые в истории стала появляться «рабочая аристократия»: образованные инженеры, управленцы, редкие специалисты, получавшие достойные деньги. Но положение все более многочисленного (по мере притока людей из деревень в города) пролетариата оставалось по-прежнему тяжелым и унизительным.

В этот раз я был судебным приставом, которому городскими властями было поручено вручить повестку о взыскании долгов (через продажу имущества) иммигранту без определенных занятий: такие люди в избытке населяли Лондон того времени. По пути к нему я прогулялся по улицам столицы Британии тех лет. Доминантой пейзажа центра Лондона был высокий величественный купол собора Святого Павла, видный отовсюду. В районе Ковент-Гарден днем располагался огромный шумный рынок со специфической и совсем не аристократической публикой. Но вечерами, когда рынок закрывался, сюда, на улицу лучших опер и театров мира того времени, съезжались сияющие драгоценностями и нарядами представители элиты в позолоченных каретах. От Темзы, протекающей через центр города, я старался держаться подальше: городская канализация еще не была построена, и от реки при порывах ветра несло зловонием, на которое, впрочем (как и на резкий запах конского навоза на улицах), прохожие не обращали внимания. На фешенебельной Бонд-стрит уже располагались витрины дорогих магазинов, куда заглядывали богатые аристократки; в Сити вдоль солидных фасадов банков прохаживались элегантные мужчины в костюмах и котелках с тросточками. В противоположность этому, район Сохо (в XX веке он станет магнитом для богемы, модной молодежи; центром искусства) считался крайне неблагополучным, в основном был застроен омерзительными трущобами. Хотя это тоже центр Лондона, но сюда даже днем приличная публика старалась не заглядывать. Здесь находились публичные дома, ночлежки, кабаки и грошовые театры для нижних слоев общества; каждый вечер драки, потасовки, а иногда и убийства были в порядке вещей. Любого прохожего в Сохо немедленно окружали агрессивные нищие дети-попрошайки, многие из которых выглядели ужасно: с лицами, изуродованными оспой, с торчащими рахитичными ребрами, некоторые – безрукие или одноглазые. Мне нужно было пройти в центр Сохо, по Дин-стрит, где находился облезлый многоквартирный дом с дешевыми для Лондона комнатами, которые сдавались в аренду семьям бедных иммигрантов. Напротив, через улицу, располагалась продуктовая лавка, куда я тоже заглянул из любопытства. Продукты, которые там продавались по низким ценам, были испорчены или как минимум просрочены. По протухшим костлявым мясным тушам ползали многочисленные мухи, все это издавало мерзкий кисловатый запах гнили. Жильцы чуть состоятельнее обычно не покупали еду в таких местах, а заказывали напрямую у знакомых бакалейщиков, часто в долг. Так же, в долг, ими приобретались и лекарства, одежда, услуги врачей. Полная оплата по всем долгам с процентами по закону требовалась не позднее конца года: те, кто не мог ее внести, принуждались властями к распродаже их имущества, а самых злостных должников нередко сажали в тюрьму.

Необычность ситуации состояла в том, что крупную сумму долга требовалось взыскать с семьи хоть и бедной, но с аристократическими корнями. Ее глава, немецкий еврей по имени Карл Маркс, был внуком известного уважаемого раввина из немецкого Трира. Его отец был образованным и успешным адвокатом, но не оставил детям большого наследства. Жена Маркса – красивая, элегантная, блестяще образованная еврейка по имени Женни – происходила и вовсе из высшей элиты: ее брат был нынешним министром внутренних дел Германии, из окружения императора. Впрочем, брат не оказывал семье сестры никакой материальной поддержки, кроме оформления виз для нее и детей для их редких поездок на родину (сам Карл, всем известный смутьян и революционер, дома был бы немедленно арестован). Сейчас главе семейства было около сорока. Последние несколько лет, сразу после переезда из Парижа (куда он первоначально сбежал из Германии и где он стал знаменитостью благодаря ярким статьям в парижских газетах и смелым революционным памфлетам, но откуда в итоге был выдворен властями), оказались самыми тяжелыми в его жизни. В Лондоне его идеи поначалу не вызывали у публики никакого интереса; газеты его не печатали ввиду слабого владения им письменным английским. Добывать хлеб насущный он мог, только работая за гроши на какой-нибудь фабрике. Но подобное он считал неизмеримо ниже своего достоинства. Вероятно, Маркс и вся его семья давно умерли бы от голода, если бы не его лучший парижский друг, тоже немец, философ и революционер по фамилии Энгельс, сын фабриканта, работавший управляющим на заводе своего отца. Энгельс, страстно увлеченный идеями Маркса, каждый месяц присылал ему небольшую, но стабильную сумму, что кое-как поддерживало семью его друга и кумира на плаву. Проблема была и в том, что сам Маркс, в юности привыкший жить широко, к финансам семьи даже в самые тяжелые, трагичные для нее времена относился не слишком бережно. Получив очередной конверт от друга, часто он тратил все деньги за два-три дня на книги, хорошую одежду, культурные развлечения семьи. После чего средства заканчивались, и Марксы еще глубже и беспросветнее погружались в нищету и долги.