Алехо Карпентьер – Весна священная (страница 29)
месте — такая уж у нее была привычка. Никогда больше не буду я, приподняв сползающую простыню, глядеть на прекрасное тело и вспоминать небывалую, неповторимую ночь, ничуть не похожую на предыдущую, хотя, может быть, и тогда так же ритмично билось это тело, даря мне бесконечное счастье. Много знал я женщин, но никогда не думал, что можно ощущать такую нераздельность. Мне казалось, что тело мое разорвано, мне не хватает кожи, крови, вот две моих руки, а где же еще две? Я здоровался, отвечал на чьи-то вопросы, произносил банальные, ничего не значащие фразы, и голос мой казался мне самому чужим и далеким. Я брился, одевался, выходил из дому, что-то ел, возвращался с газетами, но не развертывал, не читал их; опять выходил и пил, пил страшно, хоть вино и не приносило мне облегчения; не в состоянии сосредоточиться, я не понимал разговоров, не улавливал сюжета фильма — иногда, не выдержав присутствия людей, я обращался к теням, заходил в какое-нибудь кино, а в середине фильма поднимался и уходил, совсем меня не интересовало, кто окажется убийцей: мрачный мажордом, человек, притворяющийся паралитиком, или видящий все насквозь детектив из Скотланд-Ярда. Это было как болезнь—Ады нет, жить невозможно; иногда болезнь прорывалась наружу резкими вспышками, приступами, взрывами горя и ненависти ко всему вокруг. Гонимый нескончаемой молчаливой тоской, я бродил по городу, садился в метро, в автобус, старался забыться, затеряться в движении, в мелькании, в постоянной смене предметов и лиц; но забыться не удавалось. Без всякой цели ездил я от одной конечной станции до другой и читал рекламы, все подряд, сначала слева направо, потом наоборот — справа налево, и тогда казалось, будто они написаны на каком-то незнакомом языке: Менье — енем — эмульсия — яислумэ — Оранжина — анижнаро... Енем, Яислумэ, Анижнаро... Но каждая поездка оканчивалась баром. Из бара я шел в другой. И вот однажды вечером, переходя из бара в бар, я вдруг оказался в «Кубинской Хижине», а ведь как раз туда я не хотел заходить, потому что именно там впервые встретил Ту, что низвергнута «в ночи, в тумане» в невозвратную тьму. И все-таки мне стало легче, когда я снова увидел Джанго Ренарта и Гаспара Бланко, оркестр отдыхал, они оживленно разговаривали. «Ты решил?» — спрашивал Джанго. «Да».— «Неужели тебе так нравится воевать?» — «Воевать, никому не нравится. чНо я думаю, настало время поработать там, где требуется».— «Ну, коли так...— На непроницаемом цыганском лице Джанго не отразилось ни малейшего волнения. — ...и... 121
когда ты едешь?» — «В конце следующей недели».— «Каждый делает, что может. Я — гитарист, да еще без двух пальцев, вряд ли могу пригодиться. А ты военные сигналы играть умеешь?» — «Думаю вместо сигнала к атаке играть «Чамбелону»,— отвечал Гаспар и положил трубу на деревянную стойку бара. — Вот послушай, это тебе не какой-то там слоу». Он поднес к губам трубу, медь зазвенела властно, победно; песня, рожденная в суматошной болтовне предвыборной кампании, звучала сейчас по-иному, она звала на бой, предвещала победу. («Aé, Aé, Чамбелона», сколько раз слышал я это на своем родном острове, слова менялись, кто-нибудь сочинял новые, иной раз не совсем приличные; то же было в Мексике с песенкой «Кукарача» — издевались над президентом республики, пели, что супруга его отбыла в места, где климат терпимее, понятно? Скажем прямо—: ей место в квартале, где дома терпимости...) «Такая музыка зовет на битву,— сказал Джанго спокойно; допил свой стакан, расплатился, медленнб, не спеша—он все так делал, глядя на него, казалось, будто смотришь ленту, снятую замедленной съемкой.— Good luck1, Гаспар. Завтра я тоже уезжаю на юг. Только я еду поклониться Святой Деве Дель Мар, покровительнице цыган. Сыграю перед ее алтарем, буду импровизировать на тему «Honeysuckle Rose» 1 2. Святая Дева любит джаз...» И пошел вверх по лестнице, держа в руках черный футляр, в котором лежала его удивительная гитара... Я не совсем понял, о чем это они говорили. «Ничего особенного. Еду в Испанию воевать,— сказал Гаспар.— Ну и все.— Он погладил свою трубу: — Трудно мне было с ней справиться, с женщиной и то легче. Годы труда. Зато и она в долгу не осталась: больше я не играю в своем городке в оркестре муниципалитета, всю Европу объездил благодаря ей. Могилу Наполеона видел, Тауэр, в Копенгагене был в саду Тиволи, в Брюсселе мочащегося мальчика видел, в Берне — медведей, в Прадо—«Обнаженную маху», не так уж она хороша на мой вкус, я люблю победрастей да погрудастей.— Гаспар снова глянул на свою трубу.— Иногда я, честное слово, спрашиваю себя — я ее тащу или она меня, кто из нас впереди идет, а кто сзади. А сейчас чувствую: устала она, надоело ей играть на потеху всяким никчемышам, богатым лодырям, мышиным жеребчикам в смокингах да проституткам, все равно, замужним, приличным или же профессиональным — эти-то даже 1 Желаю удачи (англ.). 2 Название джазовой пьесы. 122
лучше. По-другому она жить хочет. Посмотри, какого цвета стала. Побледнела она у меня в этом подвале. Надо ее на солнышко вывести. Она играть на свежем воздухе хочет.— Он снова с нежностью провел рукой по клапанам.— Ну, дождалась ты своего часа доченька. Будем мы с тобой играть в Интернациональной бригаде. Вступаем в батальон имени Авраама Линкольна. Смотри не оробей!» Оркестр рванул брейк, ринулись неутомимые танцоры. Гаспар вернулся за свой пюпитр. А я опять остался один, «одинокий и недотепистый», как говаривал Ганс на венесуэльский манер. Да, недотепистый. Не знаю в точности, что означает это слово, но, кажется, сами звуки отдают горькой тоской, и я слышу, как бьется в них беспомощное отчаяние. И стоит на эстраде архангел, он принес благую весть и сам этого не знает, гремит труба, «Чамбелона» полнит грудь, и растут отвращение и боль. Там, за Пиренеями, тысячи людей со всех концов света сражаются против реального врага, против системы, а главное, против духа (слишком высокое слово, не годится оно сюда!), живущего в людях, которые убили Антонио Мелью, которые сажают в тюрьмы, пытают, убивают моих товарищей по университету; эти же люди создали преисподнюю на островах Липари, бросали бомбы на Гондар — город благородных рыцарей; они же устроили рядом с Веймаром гнусный Бухенвальд; они же вопили: «Долой ¡разум! Да здравствует смерть!»; и они же отняли у меня ту единственную, которая была нужна мне в этой жизни; может быть, вот сейчас она зовет меня сквозь ночь и туман, немая, мертвая, навеки загубленная, и я, еще полчаса тому назад опустошенный, безвольный, не знающий, какой выбрать путь, чувствую, как жаждой мести переполняется мое сердце, святой злобой, что долго зрела в его глубине и наконец созрела. Решение мое было мгновенным, оно вылилось изнутри, само собой. Словно меня позвали, я явственно слышал, как кто-то произнес мое .имя, и эхо повторило его много, много раз, все громче и громче, заглушая вопль отчаяния; кажется, я нашел способ возвратить ее; я сам, по своей воле, ввергну себя в ад, войду, как Орфей в Царство теней и освобожу ту, что стала тенью среди теней. Я обязан. Это мой долг. Слишком долго я был «недотепистым» «неутешным вдовцом» из «разрушенной башни»: «та seule étoile est morte» l, хватит — я нашел себя, обрел новое «Я», иду к таким же, как я, людям, к моим братьям, вместе будем 1 Единственная моя звезда мертва (франц.).— Из стихотворения “El desdichado” («Несчастный») Жерара де Нерваля. 123
мы биться против всего того, что научился я ненавидеть на этой земле... И никакой я не Орфей, все — пустая болтовня, мне словно операцию сделали, я выздоровел мгновенно, я совершенно трезв, хоть и пил весь вечер, в руках у меня оружие, я стреляю, мщу за нее, и становится легче. Не для кого мне больше жить, но я знаю теперь, для чего живу,— они не пройдут! С этой минуты стали моими слова, которые вчера еще были чужды: «Народный фронт Мадрида-—это народный фронт всего мира». Еще вчера моя жизнь была никому не нужна, сейчас я готов пожертвовать ею, лишь бы прожить по-настоящему оставшиеся месяцы, недели или дни, кто знает сколько? «Иди-ка сюда, Гаспар... Как устроить, чтоб мне с тобой вместе вступить в Интернациональную бригаду?» — «Запишись, и все. Я тебя отведу завтра. Тут еще двадцать кубинцев, только что приехали. Есть и врачи, лекарства у них и все прочее, как положено. Вот все вместе и поедем с Аустерлицкого вокзала до Перпиньяна. Оттуда на Фигерас — наверное, через горы. Партия позаботится обо всем».— «Но как же...» — «Что?» — «Я же не член партии».— «Не важно. Я тебя знаю, ну и дело с концом. Сейчас главное — не трусить, драться до последней капли крови, покончить со сволочами фашистами. Они не пройдут!» — И Гаспар, не выпуская трубы, вскинул кулак к виску. Приближался рассвет, а мы с Гаспаром отправились ужинать на улицу Фонтэн, в «Митчелл», там в задней комнате, куда пускали только своих, стояло старенькое пианино, купленный у старьевщика drum, да неизвестно кому принадлежащий контрабас, забытый в углу после ночной попойки... Здесь собирались после вечерних выступлений музыканты, сидели до утра за ароматным hamburger, welshrarebit, hot-dogs1 да жареным луком. Здесь доводилось мне слышать Дюка Эллингтона, Луиса Армстронга, Джанго, его брата Нана, молодых трубачей Билли Колмэна1 2 и Диззи3, прекрасную мулатку Аиду Уорд и еще одну мулатку—Бесси, которая была одно время возлюбленной поэта- сюрреалиста Робера Десноса. Они играли так просто, для собственного удовольствия, чтобы сыграться, варьировали мелодию и так, и эдак, шутя, для забавы, и словно случайно, сами 1 Рубленый бифштекс, гренки с сыром, бутерброды с горячей сосиской (англ.). 2 Колмэн, Орнетт—саксофонист и композитор, родоначальник «свободного джаза». 3 Гиллеспи, Джон (Диззи)—трубач, певец, дирижер джазовых оркестров, один из создателей «би-боп»—джазового стиля. 124