Alec Drake – Танковый прорыв (Попаданец. Я вижу слабое место врага) (страница 3)

Кравченко замер за его спиной. Андрей опустил руку в воду, нащупал дно рукой. Под пальцами — склизкий, тягучий ил. Воронка. Старая воронка от бомбы, затянутая слоем грязи. Глубина — почти три метра.

— Обходим справа, — сказал Волков, меняя направление. — Там сплошная глина, промерял.

Он не знал, откуда взялась эта уверенность. Просто видел — и всё.

Они обогнули воронку, прошли ещё десять метров, и вода начала мелеть. Андрей поднял голову — немецкий берег был уже в ста метрах. Он видел очертания дзотов, проволочные заграждения, а за ними — тёмные провалы минных полей.

И в этих провалах — разрывы. Слабые места. Тропы, по которым можно провести технику.

— Всё, — сказал он, разворачиваясь. — Возвращаемся. Данные есть.

Они вышли на свой берег замерзшие, мокрые, но странно возбуждённые. Волков набросал на клочке бумаги схему брода: глубины, ширину, опасные участки, точки выхода. Добавил пометку — «дно твёрдое, проходимо для танков Т-34, КВ, ленд-лизовских «Шерманов».

— Теперь к взводному, — сказал он, пряча бумагу в планшет.

Лейтенант Козырев, командир сапёрного взвода, встретил их на командном пункте батальона — в землянке, где пахло махоркой и кислыми щами. Это был мужик лет тридцати, с усталым лицом и глубокими залысинами. Он выслушал доклад Волкова молча, не перебивая, только иногда хмурился.

— Повтори, — попросил он, когда Андрей закончил. — Ты утверждаешь, что нашёл брод, который немцы считают непроходимым, промерил его щупом в полной темноте и теперь гарантируешь проход танков?

— Гарантирую, — ответил Волков, глядя прямо в глаза Козыреву. — Схема прилагается. Координаты — вот. Глубины промерены визуально и инструментально.

— Визуально? В два часа ночи? — Козырев покачал головой. — Ты, Андрей, конечно, хороший сапёр. Я помню, как ты на учениях мины обезвреживал — загляденье. Но сейчас не учения. И я должен доложить комбату, что лейтенант, который неделю назад получил контузию и ничего не помнит, вдруг открыл новый брод через Гнилую Липу?

— Контузия прошла, — соврал Волков. — А брод там действительно есть. Можете проверить сами.

Козырев вздохнул, потер щетинистый подбородок. Потом перечитал схему, прикинул что-то на карте, почесал затылок.

— Ладно, — сказал он. — Доложу. Но не надейся на многое. Комбат человек старый, привык доверять разведданным, а не чутью контуженых лейтенантов.

Он ушёл в штабную землянку. Волков остался ждать снаружи, привалившись спиной к бревенчатой стене.

Сейчас решится, — думал он. — Поверят или нет.

Он не знал, что хуже: если поверят — и на него ляжет ответственность за сотни жизней. Или если не поверят — и танки пойдут напрямик, через минные поля и засады, и лягут сотни жизней, которые он мог бы спасти.

Через полчаса Козырев вышел. По его лицу было понятно всё.

— Комбат сказал: «Совпадение», — глухо произнёс он. — Учитывай, Волков, что твой брод на картах 41-го года обозначен как «непроходимый». Ни один сапёр за два года его не проверял. А ты, с контузией и без карты, за две ночи его нашёл? Комбат считает, что тебе просто повезло нащупать твёрдое дно. Или что ты обознался.

— Я не обознался, — Андрей почувствовал, как в груди закипает глухая, бессильная злоба. — Я чётко вижу…

— Что ты видишь? — перебил Козырев. — Слабое место врага? Волков, контузия — штука серьёзная. Может, тебе в медсанбат?

— Не надо в медсанбат. — Андрей взял себя в руки. — Товарищ лейтенант, дайте мне ещё один выход. Завтра. Я пройду брод до конца, выйду на тот берег, срежу «языка» и приведу доказательства. Не просто схему, а живого немца, который подтвердит, что мы можем пройти.

Козырев долго смотрел на него. Потом тяжело вздохнул.

— Ты упрямый, как наш бронепоезд. — Он вытащил папиросу, закурил, выпустил дым в сырое утро. — Ладно. Один выход. Завтра ночью. Но если ты приведёшь немца — я сам поволоку комбата на этот брод. Если нет… — он затянулся, — иди в медсанбат, Андрей. Контузия не шутка.

Волков кивнул.

Он ушёл в свою палатку, лёг на плащ-палатку и уставился в брезентовый потолок. Глаза не закрывались — перед внутренним взором всё так же плыли линии обороны, слабые места, трещины.

Совпадение, — повторял он про себя слова комбата. — Всё, что я вижу — совпадение.

Но Бойко, погибший в воронке, не был совпадением. И брод, нащупанный в темноте, — не был совпадением. И уверенность, жёсткая, как рентген, которая сейчас разрывала его череп изнутри, — она тоже не была совпадением.

Он закрыл глаза и увидел завтрашнюю ночь. Увидел, как идёт по воде, как выбирается на вражеский берег, как проходит через минное поле по единственной чистой тропе.

Он увидел танки, идущие за ним.

Десятки танков.

Их гусеницы месят глину на дне Гнилой Липы, лязгают траками, плюются дымом. Они идут по тому самому броду, который он нашёл.

Волков открыл глаза.

— Завтра, — сказал он пустоте палатки. — Завтра они поверят.

Но в глубине души он уже знал, что вера — слишком хрупкая штука для войны. Люди верят только в пулю, которая прилетит, и в смерть, которая не минует. А во всё остальное — под большим вопросом.

Он повернулся на бок, положил руку на холодный ствол автомата.

Бойко, — подумал он, — ты погиб из-за того, что я не увидел простого. Я поклялся видеть лучше. Но видеть — мало. Надо, чтобы другие поверили в твои глаза.

А это, пожалуй, труднее, чем идти первым.

Он уснул перед самым рассветом, и ему приснилась война.

Но на этот раз — не та война, что была вокруг. А та, что будет завтра.

Та, где одна догадка, оплаченная кровью, решает судьбу тысяч.

Глава 4. Глаз, который видит бетон

В штаб батальона Волкова вызвали на следующий день после обеда.

Он сидел в своей палатке, чистил автомат и перебирал в голове маршрут предстоящей ночной вылазки. Голова гудела — видение не отключалось даже на минуту. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывали карты, схемы, красные линии вражеских позиций, жёлтые пятна минных полей. Он видел немецкую оборону так, будто сам её проектировал, знал каждый стык траншей, каждый пулемётный мешок.

Проблема была в том, что доказать это он не мог.

— Волков! — крикнул посыльный из штаба, заглядывая в палатку. — Тебя комбат требует. Живо.

Андрей поднялся, одёрнул гимнастёрку, проверил, ровно ли сидит кобура. В груди неприятно ёкнуло — выговора он не боялся, но разговоры с начальством в этой жизни пока не задавались.

Всё изменилось.

Штаб батальона размещался в двух землянках, соединённых ходом сообщения. Основная — командирская — была просторнее других, с дощатым полом, жестяной печкой-буржуйкой и столом, на котором лежала развёрнутая карта с красными и синими пометками.

За столом сидели двое.

Первого Волков знал — майор Дорохов, командир батальона, грузный мужик лет сорока с лицом, изрытым оспой и войной. Он курил махорку, сочившуюся из самокрутки, и смотрел на вошедшего лейтенанта без особого интереса — так смотрят на очередного просителя, который пришёл с несбыточной идеей.

Второй был незнаком. Капитан, худой и жилистый, с цепкими серыми глазами и чистым, не тронутым фронтовой усталостью лицом. Форма на нём сидела как влитая, погоны — новенькие, с просветами. Он не курил, не пил из кружки, а просто сидел и смотрел на Волкова.

Этот взгляд Андрей почувствовал сразу — в нём было нечто большее, чем любопытство. Оценка. Профессиональная, холодная, бескомпромиссная.

— Лейтенант Волков, — представился Андрей, щёлкнув каблуками.

— Садись, — майор Дорохов махнул рукой на табуретку. — Вот, знакомься. Капитан Соболев, наш… — он запнулся, подбирая слово, — консультант из штаба армии.

Соболев кивнул, не протягивая руки. Его взгляд скользнул по Волкову с ног до головы, задержался на контуженном правом зрачке (чуть шире левого — следствие прошлой жизни, или той, которую он помнил, как свою смерть), потом снова поднялся к глазам.

— Козырев докладывал о вашей вылазке, — тихо сказал капитан. — О находке брода и гибели рядового Бойко.

Волков внутренне подобрался.

— Так точно.

— И о том, что вы настаиваете на проходимости брода вопреки всем картам и данным прошлых лет.

— Не вопреки, — поправил Андрей. — С учётом изменений рельефа после ливня.

Капитан Соболев чуть приподнял левую бровь. Этот жест — едва заметный, почти неуловимый — вдруг показался Волкову опаснее любого допроса. Соболев был из тех, кто всё замечает. Из тех, кто привык докладывать напрямую в Москву.

— Лейтенант, — капитан достал из планшета сложённый вчетверо лист с набросками Волкова — ту самую схему брода, которую Андрей передал Козыреву. — Вы набросали это в полевых условиях, без инструментов, практически на ощупь. И утверждаете, что здесь — твёрдое дно, здесь — воронка, здесь — глубины в пределах полутора метров?

— Да.