Alec Drake – Попаданец. UFO рейха: Переписать финал войны (страница 6)

Максим поверил.

Не потому, что это был настоящий Ландау (хотя кто знает — история полна двойников). А потому, что этот человек чертил формулу, которую Максим сам пытался решить в аспирантуре. И он ошибался в том же месте.

«Если это не Ландау, то его гениальный клон. И он работает на конвейере смерти».

— Уберите их в цех, — приказал Максим конвоиру. — Но этого… не трогайте. Он будет работать в лаборатории.

— Каммлер не разрешает привилегий.

— Каммлер разрешает всё, что помогает диску взлететь. — Максим посмотрел конвоиру в глаза. — Или вы хотите объяснить обергруппенфюреру, почему вы саботируете его приказы?

Овчарка зарычала. Конвоир побледнел, но кивнул.

Максим прошёл дальше — в зону, куда даже охранники заходили с неохотой.

Сборочный конвейер.

Не «Хаунебу» — тот собирали в отдельном цехе, почти стерильном. Здесь собирали детали для «Врила-7». Компоненты реактора, который черпал энергию из будущего.

Их делали люди.

Максим увидел руки. Тысячи рук, скрюченных, дрожащих, с обломанными ногтями, с номерами, вытатуированными на запястьях. Они вкручивали болты, паяли микросхемы (откуда здесь микросхемы? в 1945-м? но они лежали на столах — маленькие зелёные платы, как в компьютерах 80-х), проверяли контакты.

— Что это? — спросил он у сопровождающего техника.

— Компоненты обратной связи, — ответил тот, не поднимая головы. — Для стабилизации торсионного поля. Без них диск развалится на первой секунде. Мы получаем их из… — он запнулся. — Мы их собираем.

— Из чего?

Техник молчал.

Максим подошёл к столу, взял одну плату. Зелёная, с медными дорожками, покрытая лаком. На вид — как плата из телевизора 90-х. Но на ощупь — странно тёплая, живая.

Он перевернул её.

С обратной стороны были не микросхемы. Были… следы.

Коричневые пятна. Неровные, расплывшиеся. И запах — тот же сладковатый, который он уловил в коридоре.

Кровь.

— Боже мой, — прошептал Максим. — Вы делаете платы из… человеческих останков?

Техник побледнел.

— Не из останков, герр доктор. Из… углеродной матрицы. Кости, волосы, ногти — всё это содержит аморфный углерод. Мы его выплавляем, очищаем, легируем… Это единственный материал, который выдерживает резонанс «Врила». Металл греется, пластик плавится. А углерод… углерод был живым. Он помнит.

Максима вырвало.

Он стоял, согнувшись над бетонным полом, и его рвало желчью, потому что желудок был пуст. Техник испуганно молчал. Охранники отвернулись.

А заключённые… заключённые смотрели. Десятки пар глаз. Без злобы. Без жалости. С мрачным удовлетворением.

«Смотри, герр офицер. Вот твоё чудо-оружие. На крови. На костях. На жизни».

Максим выпрямился, вытер рот рукавом.

— Сколько? — спросил он хрипло. — Сколько людей понадобилось, чтобы сделать эти платы?

Техник сглотнул.

— На одну плату — пять килограмм углеродной матрицы. Тело даёт около двух. Плюс отходы… примерно три трупа на плату. На один реактор «Врил-7» нужно триста плат.

Максим быстро посчитал.

Тысяча трупов на реактор. А у них три диска. Три тысячи человек. И это только платы. Не считая сборщиков, которые умирают на конвейере каждую неделю.

— Сколько всего погибло здесь? — спросил он.

— Сорок тысяч, — ответил не техник, а кто-то из заключённых. Голос был слабый, с французским акцентом. — Сорок тысяч с 1943 года. И ещё двадцать тысяч дойдут до конца месяца. Вы торопитесь, герр офицер. Диску нужно топливо. Наше топливо.

Охранник ударил говорившего прикладом. Тот упал, не вскрикнув.

Максим стиснул зубы.

«Я могу остановить это. Сейчас. Схватить винтовку, перестрелять охрану, открыть ворота. Выпустить их. Но что дальше? Они разбегутся по лесам, их поймают и расстреляют через три дня. А диск останется. Каммлер найдёт новых рабов».

«Я должен думать о глобальной цели. Остановить диск. Угнать его. Изменить будущее. Тогда эти смерти… тогда они будут не напрасны».

Он почти поверил в это.

Вернувшись в «стерильную» зону, Максим долго стоял под душем, смывая с себя запах лагеря. Вода была ледяной, но он не чувствовал холода.

Он чувствовал только пульсацию обломка в кармане.

— Ты знал, — прошептал он. — Ты знал, что я это увижу. И ты знал, что я ничего не смогу сделать.

Обломок молчал. Но его тепло стало чуть теплее. Будто утешало.

Или подталкивало.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Максим, накидывая халат.

Вошел Штраух. Без охраны, без свиты. Обычный усталый инженер с культями вместо пальцев.

— Вы были в лагере, — сказал он. Не вопрос.

— Был.

— И вы хотите их спасти.

— Хочу.

— Не пытайтесь. — Штраух сел на табурет, достал пачку «Эрзац-табака», скрутил самокрутку. — Я пробовал. В 1943-м. Организовал побег двадцати трём французским инженерам. Их поймали через два дня. Повесили на кранах. Каммлер заставил меня смотреть.

Он затянулся, закашлялся.

— После этого я понял: их нельзя спасти. Можно только отомстить.

— Месть не вернёт мёртвых.

— Месть остановит убийц. — Штраух посмотрел на свои культи. — Каммлер умрёт. Не от моей руки — от вашей. Или от машины, которую он так любит. Но он умрёт. И тогда эти сорок тысяч получат… не справедливость. Но что-то похожее.

Максим молчал.

«Он прав. Я не спасатель. Я — могильщик этого мира. Моя задача — сделать так, чтобы этот кошмар никогда не повторился».

«Даже ценой жизни двадцати тысяч, которые умрут здесь за этот месяц».

Он ненавидел себя за эту мысль. Но она была логичной.

Ночью он не спал.

Лежал на койке, смотрел в потолок, слушал, как за стеной гудит конвейер. Гул был неровным — то стихал, то нарастал. Максим знал, что это значит: смена узников закончилась, трупы увозят в крематорий.

В какой-то момент он встал, оделся, вышел в коридор.