Alec Drake – Попаданец. Курская дуга: никто не выйдет живым (страница 2)

Пятьдесят «Тигров» заводили дизеля. До атаки оставалось пятнадцать минут.

Первый «Тигр» выполз из-за дымовой завесы ровно в 03:05.

Ровно через три минуты после того, как Алексей сделал свой первый выстрел в этой войне.

Не из винтовки. Из знания.

— Слушай сюда, старый! — заорал он, вскочив. — Сорокопятка их не возьмет! Нужно что-то другое! Им в бок, в подкалиберный! У них броня ослаблена с борта!

Старый обернулся. В его глазах на секунду мелькнуло что-то — удивление? страх? надежда? — но он быстро взял себя в руки.

— Ты кто такой, падла, чтобы мне указывать? — рявкнул он. Но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Тот, кто знает, как здесь остаться в живых, — ответил Алексей.

И в этот момент прямо перед ними разорвался первый снаряд.

Началось.

Началось то, что потом назовут чудом на южном фасе. Только чудом это не было.

Это было проклятие.

Или награда.

Смотря с какой стороны посмотреть.

Глава 1. «Здесь не бывает тишины»

Звук, который никогда не прекращается.

Первые три часа он пытался его не замечать.

На четвертый — понял, что это невозможно.

Звук. Он был везде. Он был всем. Он просачивался сквозь барабанные перепонки, въедался в позвоночник, заставлял зубы ныть тоскливой, постоянной болью.

Гул.

Не просто гул — низкое, вибрирующее гудение, от которого начинало казаться, что земля дышит. Танковые моторы за леском. Артиллерийская канонада в десяти километрах к северу. Стоны раненого в соседней воронке — он не умолкал уже час, пока санитар не дополз до него с одним-единственным шприцем морфия.

И над всем этим — постоянный, монотонный звон в ушах. Контузия. Первая в его жизни. Далеко не последняя, как он уже начинал догадываться.

Алексей сидел в траншее, привалившись спиной к сырой стене. Глина липла к гимнастерке. В кармане — три патрона для "трехлинейки", которую ему выдал старшина, глядя с таким выражением, будто отдал последнюю рубаху.

"Бери, — сказал старшина, не спрашивая имени. — И не сдохни сразу, ладно? Мне бумаги оформлять — западло".

Он не знал, что делать с винтовкой. Совсем. Теоретически — да, он видел сотни видео на YouTube. Разборка-сборка. Прицельная дальность. Отдача.

На практике "мосинка" весила как бревно. Приклад оказался скользким от пота. Затвор ходил туго, с каким-то обидным скрежетом.

Настоящая война начиналась не со взрывов, — понял он. — Она начиналась с этой тупой, животной усталости. Когда ты просто сидишь в грязи и слушаешь, как кто-то рядом умирает. И ничего не можешь сделать.

Адаптация.

— Первый день? — Голос справа. Молодой, почти детский.

Алексей повернул голову. Рядом сидел парнишка лет семнадцати — то ли восемнадцати, сутулый, с вечно удивленными глазами. На петлицах — никаких значков. Такие же, как Алексей: никто.

— Ага, — кивнул он. — Первый.

— Я Коля. Третьи сутки здесь. — Парнишка попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса. — Знаешь, чего я боюсь больше всего?

— Смерти?

— Нет. Того, что привыкну. Мать мне писала: "Сынок, береги себя". А как беречь, когда вокруг — мясо? — Коля кивнул в сторону леска. — Ты слышишь?

Алексей прислушался. Из леска — странный, ритмичный звук.

Тук. Тук. Тук.

— Что это?

— Ганс танки ремонтирует. Третий день. Мы к ним с сорокопяткой — ноль. Они к нам с минометами — ноль. Сидим, слушаем друг друга. Как соседи по коммуналке.

Алексей замер.

Тук. Тук. Тук.

Он вдруг осознал чудовищную абсурдность происходящего. На линии фронта, где через несколько часов начнется ад, солдаты двух армий слушали, как механики чинят гусеницы. И это было нормально.

Это была адаптация. Мозг просто отключал страх, потому что постоянно бояться — невозможно. Сердце разорвется.

— Коля, — спросил он тихо. — А командир роты где?

— Командир роты? — Парнишка хмыкнул. — А нету командира. Вчера прямым попаданием. Вместе со взводным и политруком. Старшина теперь за старшего. Тот, что тебе винтовку дал.

— А кто старшина?

— Старшина Сидоренко. Ты его запомнишь. Если, конечно, — Коля запнулся, — ну, ты понял.

Если выживешь.

Эти слова не были произнесены. Они висели в воздухе плотнее, чем запах гари.

Допрос без протокола.

В полдень его позвали.

Неофициально. Без конвоя. Просто подошел боец с нашивкой связиста и сказал: "Старшина тебя кличет. Иди, не бойся".

Блиндаж, куда его привели, находился в глубине обороны. Там, где еще сохранялись остатки нормальной жизни: деревянный настил, железная печка-буржуйка, на столе — початая банка тушенки.

Старшина сидел на ящике из-под снарядов, курил самокрутку и смотрел на Алексея тяжелым, немигающим взглядом. Рядом — незнакомый капитан. Гимнастерка новая, еще не нюхавшая пороха. Особист. Это чувствовалось сразу: по тому, как он держался, как его руки лежали на столе — спокойно, расслабленно, будто он здесь хозяин жизни и смерти.

— Садись, — сказал капитан. Голос — обычный, даже добродушный. — Рассказывай.

Алексей сел. Внутри все сжалось.

— Что рассказывать, товарищ капитан?

— Для начала — как здесь оказался. Документов нет. Форма не нашего образца — на тебе галифе еще царские, а гимнастерка — вообще черт знает чья. Старшина говорит: появился из ниоткуда. Это как?

Алексей молчал.

Он готовился к этому вопросу. Но все варианты ответов, которые он прокрутил в голове, были идиотскими.

"Я из будущего" — расстрел.

"Я дезертир" — расстрел.

"Я не помню" — расстрел, но после допроса с пристрастием.

— Контузия, — сказал он наконец. — Сильная. Не помню, как сюда попал. Последнее, что помню — взрыв. А до этого — не помню ничего.

Капитан усмехнулся. Не зло — скорее устало.

— Амнезия, значит. Удобно. — Он достал из планшета бумагу, положил на стол. — Ладно. Времени у меня мало. Скажу так, Алексей… если тебя так и правда зовут. Сейчас не до тебя. Немцы через три часа пойдут. Если выживешь — поговорим подробнее. А пока… — он кивнул старшине. — Зачислить его в третье отделение. Оружие выдать нормальное. И приглядеть.