Alec Drake – Попаданец. Кровь на асфальте 90-х (страница 4)

Князь кивнул Шурупу. Тот достал из ящика стола карту — не географическую, самодельную, с отмеченными точками: рынок, вокзал, порт, несколько адресов на окраине.

— Ты сказал про контейнер, — Князь уставился на карту. — Японская электроника. Когда. Где. Кто встречает. Расскажи — и к утру у тебя будет паспорт на имя умершего, пятьсот баксов и комната в общаге под охраной.

— А если ошибусь?

— Ошибаются один раз, — ответил Князь с такой простотой, что стало ясно: это не фигура речи. — Зашьём.

Он посмотрел на карту, на скрепку в руке, на лица троих мужчин, которые могли убить его прямо сейчас и не заметить.

И начал вспоминать.

Не про девяностые — про будущее. Про то, что он знал из книг по экономике, из статей о становлении рынка, из лекций на YouTube, которые смотрел под кофе. Даты. Имена. Контракты.

Или просто из «Википедии», которую перечитывал от скуки.

— Третий ноября, — сказал он медленно, выдавливая из памяти то, что ещё минуту назад казалось мусором. — Порт Южный. Контейнер из Йокогамы. Таможня на месте — старый состав. Если подойти к ним правильно... он пройдёт без досмотра. Внутри — двадцать видеоплееров «Panasonic». Ещё — калькуляторы, настольные, с дисплеем. И партия... партия факсов. Первые в городе.

В комнате стало тихо. Очень тихо.

Грек присвистнул. Шуруп достал блокнот и начал записывать. А Князь… Князь улыбнулся.

— Откуда ты это знаешь, пацан? — тихо спросил он.

— Я не пацан, — ответил гость, сжимая в кулаке разогнутую скрепку. — Я — та самая беда, которую вы заказали, но не ожидали, что она постучит в дверь.

Князь рассмеялся. Первый раз за утро. Коротко, жёстко, без радости.

— Лады, — сказал он. — Добро пожаловать в ад, «Скрепка». Расстели постель поудобнее — горит она у нас весело.

За окном завыла милицейская сирена. Грек дёрнулся к окну, отдёрнул штору, потом ругнулся и отошёл.

А гость сидел на табуретке, сжимая в кулаке то, что ещё утром было просто канцелярской принадлежностью, а теперь — единственным шансом не стать трупом в утренней сводке.

В девяностых скрепкой можно было не только бумаги скрепить. Можно было скрепить судьбу. Или порвать её в клочья. Главное — вовремя разогнуть.

Глава 3. Первое правило: не зевай на рынке

Утро следующего дня встретило его запахом жареного лука и палёной проводки.

Он сидел в комнате общежития — восемнадцать квадратов, ободранные обои, кровать с панцирной сеткой, продавленной так, что позвоночник запоминал каждую пружину. На подоконнике — пустая банка из-под кильки в томате и надкусанный чёрствый хлеб. Запах от соседей — с низов, из кухни на первом этаже, где кто-то жарил картошку на постном масле в пятый раз за неделю.

Документ лежал на столе. Паспорт. Настоящий, советского образца, с гербом и водяными знаками. Фотография — его новое лицо, только с более короткой стрижкой и без фингала под глазом. Имя — Андрей Ковальчук, 1974 года рождения, прописан в Житомире, но с пометкой «выбыл» — то есть снят с учёта.

— Это тебе на первый раз, — сказал Шуруп, когда вручал документ вечером. — Пацан реально существовал. Попал под машину в прошлом месяце. Родни нет. Документы чистые, но ментовка не проверяла — сами сделали. Береги. Потеряешь — второй не будет. Понял?

Андрей Ковальчук. Новое имя. Новая жизнь. Старая судьба — или её отсутствие.

Пятьсот долларов — тоже настоящие, зелёные, пахнущие краской и чем-то ещё. Деньги, которые в этом мире значили больше, чем человеческая жизнь. Он пересчитал их трижды. На первый раз хватит. На первое время — пока не начнёт зарабатывать сам.

Князь сдержал слово. Теперь очередь за ним.

В кафе «Бриз» он пришёл ровно в семь.

Место оказалось забегаловкой на первом этаже жилой пятиэтажки, прямо у автобусной остановки. Пластиковые шторки на дверях, вывеска из неоновых трубок, половина из которых перегорела. Внутри — десять столиков, покрытых клеёнкой, стойка с сигаретами, кофемашина, которая, кажется, помнила ещё застойные годы.

Лейтенант сидел в углу. Один. Без напарника, без формы — в чёрной болоньевой куртке и джинсах, заправленных в кирзовые сапоги. Перед ним — чашка чая и пачка «Примы» без фильтра.

Он подошёл, сел напротив.

— Здорово, — сказал лейтенант, не поднимая головы. — Живой. А я уж думал, что закопали. Или сбежал.

— Слово — не воробей, — ответил он фразой из девяностых, которая почему-то пришла сама собой.

— Лады. Давай инфу.

— Сначала деньги, — сказал он, чувствуя, как пересыхает во рту. — Мне нужны гарантии.

Лейтенант поднял глаза. Усталые, заплывшие — но внимательные. Оценивающие. Проверяющие, не обманывает ли пацан, не стучит ли подставным.

— Три штуки, как договаривались, — лейтенант подвинул по столу коричневый конверт. — Проверяй.

Он проверил. Не все, конечно — мельком по краям. Трёхрублёвые купюры, американские, старые образца… да какая разница образца. Доллар есть доллар. В девяносто втором его курс скакал как бешеный, но все знали: зелёные — это безопасность, надёжность, будущее, которого у страны нет.

— Слушай внимательно, — он отодвинул конверт и положил руки на стол, чтобы не дрожали. — Третьего ноября, порт Южный. Приходит контейнер из Йокогамы, сухогруз «East Wind». Накладная фальшивая, печать — липовая, но на таможне свой человек. Они договорились, что груз пройдёт без досмотра. Внутри — двадцать видеоплееров «Panasonic», партия калькуляторов и три установки для факсов — первых в городе. Общая стоимость на чёрном рынке — около ста пятидесяти тысяч долларов.

Лейтенант слушал, не шевелясь. Только желваки играли на скулах.

— Кто встречает?

— Не знаю. Но знаю, на кого оформлена поддельная накладная. Фирма-однодневка «Вестерн Инвест». Вывеска на Петровской, двадцать три. Кабинет на третьем этаже, снизу — обменник, а сверху — каких-то два чувака, которые принимают наличку. Один — с бакинскими корнями, второй — русский, кличка Гусь. Гусь — мокрушник. Сидел за двойное.

Лейтенант нахмурился. Достал сигарету, прикурил от зажигалки, выпустил дым в сторону.

— Откуда ты такой умный, пацан? — спросил он тихо.

— Господь бог дал, — ответил он той же интонацией, что накануне. — А зачем вам это знать? Инфу дал. Контейнер настоящий. Если проверите — сами увидите. Или не проверяйте — дело ваше.

Лейтенант смотрел ещё долго. Потом кивнул, сунул конверт обратно в карман куртки.

— Лады. Если подтвердится — я тебя, парень, не забуду. Если наебал — не помилую. И учти: ментовка не спит. Особенно та ментовка, которая отвечает за порт. Понял?

— Понял, — кивнул он.

Лейтенант поднялся, бросил на стол монетку — рубль за чай — и вышел, громыхнув пластиковыми шторами.

Он остался один. Забрал конверт — хотя денег там уже не было. Проверил: пусто. Лейтенант забрал их, когда отодвигал. Ловко, даже незаметно.

Вот сука. За инфу никто платить не собирался. Проверят — тогда, может быть. А сейчас просто вытянули и прогнали.

Он выругался сквозь зубы, встал и вышел следом, но лейтенанта уже и след простыл.

— Князь будет доволен, — услышал он голос за спиной.

Обернулся. За соседним столиком сидел Грек — в тёмных очках, с газетой «Мегаполис-Экспресс» в руках. Наблюдал всё время.

— Информация ушла. Теперь два варианта, — сказал Грек, складывая газету. — Либо мусора поверят и накроют контейнер — тогда «Вестерн Инвест» отпадает, и мы заходим на освободившееся место. Либо не поверят — и груз идёт к бакинцам. Тогда мы просто знаем, кому мстить.

— А что мне с того? — спросил он.

— А тебе — плюс в карму. Князь велел показать тебе рынок. Сегодня.

— Какой рынок?

Грек усмехнулся. Снял очки — под ними глаза были красные, невыспавшиеся, но живые.

— Самый главный в городе. «Толкучка» на Южной. Место, где рубль становится долларом, а доллар — пулей. Где любой лох превращается в мясо, если зевает. И где твоё знание будущего стоит не пятьсот баксов, а миллион. Если, конечно, доживёшь до завтра.

Он никогда не видел такого рынка.

«Толкучка» располагалась на пустыре за автостанцией. Площадь — несколько футбольных полей, всё в грязи, в колеях от машин, в разбросанных ящиках и обрывках плёнки. Торговые ряды — хаотично, на глаз. Фанерные лотки, армейские палатки, багажники «Жигулей» и просто одеяла, расстеленные на асфальте.

И люди. Тысячи людей.

Они шли сплошным потоком — челноки с огромными баулами, оптовики с пачками денег в целлофановых пакетах, зеваки, тянущие шеи, мужики в спортивных костюмах с «золотыми» цепями на шее. Крики, мат, гвалт. Гремит какая-то музыка из динамиков — то ли Алла Пугачёва, то ли «Комбинация». Запах — шаурма, дым, пот, бензин и ещё что-то кислое, непонятное.

Грек шёл впереди, расталкивая локтями. Он — за ним, стараясь не отставать и не наступать в лужи.

— Смотри по сторонам, но не глазей, — бросил Грек, не оборачиваясь. — Если уставишься на кого — сочтут за фраера. А фраеров здесь не любят.