Alec Drake – Попаданец. Кровь на асфальте 90-х (страница 2)
Чёрт, из сериалов! Он же смотрел «Слово пацана». Все эти разборки, мотоциклы, утюги в головах, красные куртки, кожаные пилотки. Он считал это стилизацией. Пройденным этапом. Антропологическим экскурсом в маргинальную романтику.
Теперь этот экскурс всадил ему в затылок чем-то тяжёлым и оставил на асфальте с чужим трупом.
Двор взорвался криком.
— Стоять! Сука, я сказал — стоять! Вынь руки из карманов! Лицом к стене!
Он замер. Два силуэта вынырнули из арки — оба в милицейской форме, но одна не по размеру, второй в какой-то цигейковой шапке, хотя до зимы ещё далеко. В руках — ПМ, направлены прямо на него.
— Пацан, я кому сказал? К стене! — первый, тот, что в большой форме, шагнул ближе. — Шмон твою мать! Развернись, руки раскинь!
Он медленно повернулся. Прижался ладонями к холодному кирпичу. Запахло потом и дешёвым одеколоном «Шипр».
— Документы, — прохрипел второй. — Где документы?
Документов не было. Ни паспорта, ни даже студенческого. Тело, в котором он очнулся, оказалось человеком без прошлого. Или с прошлым, которое нужно было прятать.
— Нету, — выдавил он.
— А это? — второй резко дёрнул за пояс, нашарил рукоятку пистолета.
Тишина повисла тяжёлая, как свинцовая плита.
— Лейтенант, — произнёс первый, меняя тон с грубого на почти ласковый. — Ты глянь, у нас тут... Подарочек.
Второй выдернул «ТТ» и отступил на шаг, наставив на него уже два ствола.
— Ну, падла, — усмехнулся лейтенант. — Чужую кровь не уберёг, а теперь и своей накапает. На трупе был, пистолет при тебе. А ну признавайся, пацан, чей кент? «Автозака»? «Тяжёлых»?
Он молчал. Не потому, что храбрился — от страха пересохло в горле.
— Знаешь, сколько сейчас за ствол дают? — лейтенант наклонился к самому уху. — Особенно если убийство висяком висит. Четверых вчера положили. Пятый ты. Плюс один готовенький уже был. Я и не считал даже. А ты тут, как родной, в кровище, с пушкой. Красота. Табельное — не табельное. На экспертизу — и привет, лет на пять, если повезёт. А если не повезёт — лет на десять.
«Лет на десять» прозвучало как приговор.
А потом в голове что-то щёлкнуло.
Не воспоминание. Не инсайт. Что-то другое. Тренированный холодный рассудок, который умел считать варианты. Откуда — он не знал. Но этот рассудок заговорил очень тихо и очень отчётливо.
Ты в 1992 году. Взятки берут все. Менты — особенно. У тебя есть три рубля. Ты знаешь, что будет завтра, через неделю, через год. Ты знаешь, как заработать миллион, если выживешь ближайший час. А чтобы выжить...
Он посмотрел на лейтенанта. Тот улыбался. Ждал страха. Ждал, когда парень начнёт оправдываться, умолять, предлагать.
— Дяденька лейтенант, — голос сел, но он выдавил из себя слова. — А вы какую тачку водите?
Лейтенант моргнул. Не ожидал.
— «Волга», какая же ещё, — буркнул второй.
— А хотели бы иномарку? — спросил он, не отводя взгляда. — Семьсот сорок какой-нибудь? «Мерседес»?
— Ты чё, базар фильтруешь, щегол? — лейтенант скривился.
— Я делом говорю, — он сглотнул и понял, что отступать некуда. — Через неделю в порт придёт контейнер с японской электроникой. Кто его возьмёт — не знаете. А я знаю. И подскажу. Бесплатно. Но сначала — отпустите. И записку отдайте. А то, что нашли, — сами решайте. Доброе утро, товарищи лейтенанты. У нас разговор не состоялся.
Тишина зависла на пять секунд.
Потом второй — в цигейковой шапке — заржал.
— Леха, ты слышал? У него контейнер! Прямо из кармана достанет! Пацан в крови, без паспорта, с пистолетом на трупе — и про контейнер втирает!
Лейтенант не засмеялся.
Он смотрел внимательно. Смотрел так, как смотрит человек, который за десять лет службы в порту научился отличать бред уголовника от реальной информации, от которой можно жирно поднять.
— Знаешь, — тихо сказал лейтенант, — а ты интересный. Или псих. Или стукач. Или... — он выдержал паузу. — Или реально знаешь то, чего не должен знать пацан твоих годков. Лады. Допустим. Через три дня встречаемся. В девятнадцать ноль-ноль. Кафе «Бриз», знаешь?
Он не знал. Но кивнул.
— Без хахалей. — Лейтенант сунул «ТТ» себе в карман и сделал шаг назад. — Принесёшь инфу — получишь три штуки баксов. Не принесёшь... — он не закончил.
Они развернулись и ушли так же быстро, как появились. Скрылись в арке, будто их и не было.
Он стоял у стены ещё минуту, чувствуя, как воздух замерзает в лёгких. Потом медленно сгрёб себя в кучу и шагнул в сторону облезлого подъезда.
Дверь не закрывалась — замок выбит. Запах мочи, кошек и прогорклого масла. Ступеньки тёмные, одна выломана.
Он поднялся на второй этаж, нашёл угол, где хоть немного было сухо, сел, обхватив колени руками.
Пистолета больше нет. Денег — три рубля. Знаний — море. А реальности — по горло.
В кармане, в том самом, где была записка, он нащупал спички. Те самые мокрые «БМ», которые валялись рядом с убитым. Успел подобрать, когда уже рванул от сирены.
Он чиркнул. Спичка сломалась. Вторая — тоже. Третья — сырая, не загорается.
Мокрые спички. Как символ этой чёртовой эпохи, где всё горит, но не то, что нужно. Где ты можешь знать будущее на сто процентов и всё равно чувствовать себя слепым котёнком в мясорубке.
Он убрал коробок и закрыл глаза.
Шестнадцать часов до утра. А потом — выживать заново.
За окном подъезда завыл ветер. Октябрьский, пронизывающий, с привкусом горелого асфальта и чужой крови, которая не успела высохнуть.
В девяностых не было правил. Были только шансы. И каждый следующий мог оказаться последним.
Глава 2. «Скрепка» для чужой беды
Он проспал всего два часа. Или не спал вовсе — трудно отличить забытьё от беспамятства, когда голова разбита, а тело не твоё.
Разбудил его звук. Металлический, резкий — кто-то гремел ржавыми вёдрами на лестничной клетке. Сквозь щель в двери подъезда пробивался серый рассветный свет, мутный, как вода из-под крана.
Он разлепил глаза. Одно заплыло — видимо, гематома за ночь разрослась. Левое ухо горело, словно его прижигали спичкой. Рёбра болели при каждом вдохе.
Шесть утра. Суббота. Двадцать четвёртое октября 1992 года.
Он сидел на корточках у батареи — единственной, что ещё держалась на стене, не украденной алчными жильцами. Ржавая, холодная, как лёд. Никакого тепла. Только запах сырости и кошачий кал в углу.
Вот она, романтика девяностых. Никакой тёплой квартиры с видом на Москва-Сити. Никакого доставленного кофе из «Кофе-хауза». Три рубля в кармане адидасовских штанов — кстати, поддельных, с кривыми полосками, какие сейчас называют «Абибас» на рынке. Куртка на вырост, рукава закрывают пальцы. Носки разные — один серый, один чёрный, оба с дырками.
Он пошевелил пальцами ног. Чувствительность есть — уже хорошо. Значит, не отморозил.
Из кармана вывалилась записка. «Пацан, ты жив — звони. Шуруп. Чёт знает. Твоя хата мокруха...» И номер телефона. 43-25-34.
Что за «Шуруп»? Человек? Кличка криминального авторитета? Или братва из соседнего дома, который просто знает, что его вычислили?
А главное — звонок. Откуда звонить? Телефон-автомат. Настоящий, с диском и трубкой на ржавом тросике. Он видел такие в фильмах. Никогда не пользовался. В его мире давно были смартфоны и мессенджеры.
Нет, твой мир — это сейчас. Забудь про интернет. Забудь про карты. Забудь про всё, что было после двухтысячного. Ты здесь. Ты в девяносто втором. И из этого есть только два выхода — победить или сдохнуть.
Он поднялся. Голова закружилась — пришлось ухватиться за батарею, чтобы не рухнуть обратно. Желудок скрутило. Во рту — привкус крови и желчи.
Пошёл.
Он вышел на улицу. Двор встретил его тишиной. Разбитая детская площадка с качелями без сидений. Гаражи, на одном из которых кто-то написал белой краской «АУЕ» и перечеркнул — то ли другие пацаны, то ли тот, кто передумал. Куча пустых бутылок из-под «Черноголовки» и «Спрайта» — последнего не было в СССР, но почему-то эта деталь била по самым больным местам.
Спрайт уже есть. Или нет? В девяносто втором... Чёрт, не помню. А может, и есть. Импорт. Челноки возят.
Он побрёл наугад, держась ближе к стенам. День только начинался, но город уже жил своей тяжёлой жизнью. Бабка в платке тащила авоську с хлебом — целую буханку, чудо, а не дефицит. Мужик в камуфляже торговал с коробки — «Вещи из Германии», хотя Германия уже объединилась, а вещи пахли сыростью и подвалом. Шустрые парни в кожаных куртках переходили дорогу по двое — не спрашивай кто и зачем, знаешь сам.