Alec Drake – Попаданец. Кровь на асфальте 90-х (страница 1)
Alec Drake
Попаданец. Кровь на асфальте 90-х
Пролог. Вчерашний день, которого не было
Он умер в понедельник.
Обычный, ничем не примечательный понедельник двадцать третьего года. Смартфон заверещал будильником. Кофе. Пробка на Третьем кольце. Тупое перелистывание новостей про очередной закон, налоги и задержание какого-то бывшего чиновника.
Всё, как всегда.
Он даже не заметил момента. Просто шёл с работы через подземный переход. Кто-то спешил навстречу, задев плечом. Краем глаза он увидел блик — кажется, на экране телефона. А может, это было что-то другое.
Потом была боль. Короткая, яркая, нечеловеческая. И свет.
Обычно в книгах пишут про тоннель. Про голоса предков. Про тёплую пустоту, где время перестаёт существовать. Ничего такого не случилось. Был просто щелчок — как когда выключаешь старый телевизор. Исчезла картинка. Исчез звук. Исчез он сам.
Очнулся он от запаха.
Смесь бензина, дешёвого портвейна и горелой проводки. Запах, который невозможно спутать ни с чем другим. Запах позднесоветской разрухи, когда всё уже сломалось, а новое ещё не пришло.
Глаза открылись с трудом. веки слиплись, во рту — привкус железа и какой-то химической гадости. Он лежал на чём-то твёрдом и холодном. Асфальт. Чуть поодаль хрустели шины — кто-то медленно проезжал мимо, не включая фар.
Он попытался сесть и едва не закричал от боли в затылке. Рука коснулась волос — липкие, влажные. Он отнял ладонь и увидел кровь в тусклом свете единственного уцелевшего фонаря.
— Твою мать... — выдохнул он чужим, осипшим голосом.
Голос действительно был не его. Тоньше, моложе, с хрипотцой. Он опустил взгляд. Джинсы-«варёнки». Кеды «Camelot». Куртка-«олимпийка» с надписью USA, уже порванная на рукаве.
Руки. Чужие, худые руки, покрытые свежими ссадинами и старой наколкой на левом запястье — перечёркнутая звезда. Тюремная? Он не помнил, чтобы у него была татуировка. Никогда.
— Эй, парень, ты живой? — окликнул голос из темноты.
Он резко обернулся. Метрах в пяти стоял мужик в засаленном ватнике и сжимал в руке трофейную немецкую магнитолу. Смотрел насторожённо, косясь в сторону разбитой витрины универмага.
— Живой, — выдавил он машинально. — Где я?
Мужик хмыкнул, сплюнул на асфальт и кивнул куда-то в сторону горящей вывески.
— Как где? Южный порт. Ты чё, с перепоя? Или эти... — он покрутил пальцем у виска. — Третьи сутки бардак. Братва «Автозак» с «Тяжёлыми» делит. Вчера здесь четверых положили. Ты, видать, шестой.
Он медленно поднялся на ноги. Мир качнулся и поплыл алыми бликами разбитых фонарей. В голове со страшной силой пульсировала одна мысль, возникающая как будто из ниоткуда, но вместе с тем пугающе реальная.
1992 год. Октябрь.
Он знал это так же отчётливо, как знал своё имя минуту назад. Но имя исчезло. Вместе с двадцать третьим годом. Вместе с пробками, кофе, смартфоном и подземным переходом.
Осталась только боль. Кровь на асфальте. И где-то в глубине памяти — чужие, пугающие знания о том, что должно случиться завтра, через месяц, через десять лет.
Знания, которые стоят денег. Крови. И, возможно, жизни.
Из переулка донёсся вой милицейской сирены. Мужик с магнитолой мгновенно исчез, растворился в подворотне.
Он остался один.
Посмотрел на разбитые часы на своём запястье — стрелки застыли на отметке «12:00», но было ли это пополудни или полночи — непонятно. Да и какая теперь разница?
Вчерашнего дня не было. Сегодня — двадцать третьего октября тысяча девятьсот девяносто второго.
И выжить в этом «сегодня» будет куда сложнее, чем просто умереть в понедельник.
Сирена приближалась.
Он шагнул в темноту.
Время в 90-х текло быстро. Кровь сохла ещё быстрее.
Глава 1. Холодный асфальт и мокрые спички
Он бежал.
Ноги скользили по мокрому асфальту, разбитые кеды хлюпали, набирая ледяную октябрьскую жижу. За спиной всё ещё выли сирены — сначала одна, потом вторая, а третья, кажется, свернула в переулок и теперь нарезает круги, как голодная овчарка.
Восемь минут. С момента, как очнулся, прошло всего восемь минут.
А он уже успел понять три вещи.
Первое: он не в своём теле. Тело было тощим, жилистым, с узкими плечами и въевшейся в пальцы синевой от вечной холодрыги. Лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Голова гудела так, будто вчера на спор выпил бутылку «Шипки» и закусил её стеклом.
Второе: год действительно 1992-й. Мелькнувшая вывеска киоска «Союзпечать» с календарём, где октябрь был отмечен женским лицом с грустными глазами, не оставляла сомнений. Советские газеты. Очередь за хлебом. И цены, написанные от руки, потому что за неделю они менялись трижды.
Третье: он влип по самые помидоры.
Потому что очнулся он на трупе.
До него дошло не сразу. В темноте, когда мужик с магнитолой свалил, а сирена ещё только начинала выть где-то далеко, он обернулся, чтобы понять, откуда эта липкость под ногой.
Тело лежало в луже. Молодой парень, его ровесник, в такой же «олимпийке», только синей. Лицо разворочено — не то ножом, не то осколком бутылки. Глаза открыты, смотрят в небо, где ни одной звезды — только тяжёлые тучи и отсветы пожара где-то у вокзала.
В руке убитого — раскрытая ладонь. Пустая. А рядом валяется коробок спичек. «БМ» — «Банка Молнии», с красной этикеткой. Мокрые, конечно. И — странное дело — кровь вокруг них почему-то совсем свежая, ещё не свернувшаяся, будто кто-то выронил их только что.
Он наклонился. Не за спичками — зачем? Нет, его потянуло что-то другое. Инстинкт. Знание, которого у него никогда не было. Посмотри под левую руку.
Под левой рукой убитого лежал пистолет. «ТТ». Старый, в потёртой рукояти, но на вид рабочий. Затвор недослан — значит, стреляли и либо заклинило, либо просто не успели дослать патрон.
Он взял оружие. Это было неправильно. Отвратительно. В его прошлой жизни — настоящей жизни, чёрт возьми! — он ни разу не держал в руках ничего страшнее пневматики в тире. А сейчас пальцы сами легли на рукоять, большой палец нащупал кнопку предохранителя — хотя у ТТ его нет, идиот, — а указательный лёг вдоль ствола, как учили в каком-то из тысячи просмотренных боевиков.
И в этот момент сирена взвыла совсем рядом.
Он рванул в подворотню, даже не оглянувшись. Вслед ему летел чей-то хриплый крик:
— Стоять! Менты! Стоять, падла!
Менты. Не полиция. Не копы. Менты. Слово из прошлой жизни, из фильмов, из рассказов отца, который помнил лихие годы. Теперь это слово стало реальностью. Холодной, мокрой, воняющей горелым мазутом и дешёвым портвейном.
Он выскочил во двор-колодец. Пятиэтажка, облезлая, с выбитыми окнами на первых двух этажах. Гаражи-«ракушки» теснились вдоль забора, какие-то бочки, горы мусора. Классика.
И людей — ни души. В два часа ночи в спальном районе южного порта нормальные люди спали. Ненормальные — либо лежали в лужах крови, либо сидели по хатам, боясь лишний раз кашлянуть.
Он прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Ладонь, сжимавшая «ТТ», дрожала так, что зуб стучал о зуб.
— Твою мать... — прошептал он снова. — Твою мать, что происходит?
Он попытался сосредоточиться, вызвать в памяти хоть что-то из того, что знал о 1992 годе. Курс доллара — сто — двести рублей? Или уже больше? Рынок. Челноки. Ельцин, Чубайс, Гайдар, шоковая терапия. Автомат с жвачкой Turbo? Ага, всплыло вдруг. Турбо, шесть штук в одном пакете. Мальчишки во дворе меняли фантики от «Love is...».
Чушь. Полная чушь. Знания будущего оказались кучей мусора, когда нужно было просто не сдохнуть в ближайшие десять минут.
Он сунул пистолет за пояс джинсов — рукояткой вперёд, как делали герои боевиков. И тут же понял, что это идиотизм. Спереди рукоятку, видно, под курткой. Вытащил, переложил сзади, под ремень. Лучше? Тоже хреново. Но времени на рефлексию не было.
Сирена затихла. Не то уехали, не то заглушили мотор, чтобы послушать. Второе — хуже.
Нужно было убираться. Но куда?
В карманах — шок. Пустой левый, в правом — мятая трёшка, какая-то зажигалка, огрызок карандаша и скомканная записка, почти расползшаяся от воды. Он развернул её, сколько мог разглядеть при свете пробивающейся из подъезда лампочки.
«Пацан, ты жив — звони. Шуруп. Чёт знает. Твоя хата мокруха. Не ходи туда. 43-25-34»
Почерк каллиграфический, женский, но записка явно мужская. Слишком конкретная. Слишком страшная.
Твоя хата — мокруха. Это что значит? Его квартира — место убийства? Или туда придут убивать? А кто такой Шуруп? Погоняло, возможно. В девяностых все были с погонялами — это он знал точно. Из книг. Из сериалов.