Alec Drake – Попаданец. Котельниково: Остановить танки ценой жизни (страница 2)

— Свой. Красноармеец. Отбился от своих.

— Подойди. Медленно. Руки вижу.

Он шагнул к брустверу. Из окопа выглядывал парень лет восемнадцати, с тонкой шеей, обмотанной поверх ушанки байковым подшлемником. Лицо — грязное, в копоти, глаза красные, воспаленные. В руках — винтовка, дуло смотрит прямо в солнечное сплетение.

— Где часть? — спросил парень, не опуская ствола.

— Потерял, — жестко сказал Артем. — Вчера. Или сегодня. Не знаю. Бомбили. Очнулся — никого.

Парень моргнул, переглянулся с кем-то за спиной. Потом кивнул:

— Лезь.

Окоп оказался глубже, чем казалось. Артем спрыгнул внутрь и едва не упал — дно предательски хлюпнуло. Внизу была жижа: снег, грязь, солома и бог знает что еще. Запах ударил в нос с утроенной силой. В окопе было тепло по сравнению со степью, но этим теплом воняло потом, немытым телом и разлагающимися бинтами.

Вдоль стенок сидели люди.

Артем насчитал шесть человек. Командир — он понял это по планшету и нагану на ремне — был старше, лет сорока, с запавшими щеками и болезненным кашлем, от которого он сгибался пополам. Остальные красноармейцы в грязных шинелях, подпоясанных веревками и ремнями. У одного левая рука замотана тряпками, пропитанными чем-то бурым. Сквозь повязку сочится сукровица.

— Командир взвода лейтенант Сотников, — представился старший, не вставая. Сплюнул в сторону. — Девяносто восьмая стрелковая. Третья рота. Остатки.

— Артем… — он запнулся. Назвать настоящую фамилию? Свою? Чужую? — Артем Жаров. Красноармеец.

— Откуда?

— Из-под Москвы. Призвали, — соврал он первое, что пришло в голову.

Лейтенант посмотрел на него долгим взглядом, недоверчивым, усталым — таким смотрят врачи в госпиталях на безнадежных. Не спросил про документы. Может, не до того было. Может, ему уже было всё равно.

— Где остальные? — спросил Артем, садясь на свободный выступ земли.

— Это и есть остальные, — хрипло сказал лейтенант. — Третья рота сожрана под Мышковой. Четвертая? Не знаю. Комбат убит. Связи нет. Рации сдохли. Мы отходили трое суток. Теперь дальше некуда.

Помолчал. Достал из планшета карту — мятую, в бурых пятнах (Артем понял, какие именно, и внутри всё сжалось). Развернул на коленях.

— Стоим здесь, — лейтенант ткнул пальцем в точку, едва различимую на белом фоне. — Котельниково отсюда в двадцати километрах на юго-восток. Немцы вчера были на Пименовском хуторе. Сегодня — будут здесь.

— Сколько их? — спросил Артем, хотя уже знал ответ.

— Танковая дивизия. Номер? Шестая. Манштейновская. «Старые драгуны», мать их, — лейтенант усмехнулся — вышло невесело. — Танков… не знаю. Много. Сто? Полтораста?

— А у нас?

Лейтенант поднял глаза. В них не было злобы. Была пустота.

— У нас? ПТР один на батальон. Обещают, что лесом придет, — он сжал карту так, что хрустнула. — Гранат противотанковых — семь штук. Семь. Понимаешь?

Артем промолчал.

Он знал больше, чем говорил лейтенант. Он знал, что 98-я стрелковая дивизия была перемолота в первые же дни операции «Зимняя гроза». Что у них не было ни «тридцатьчетверок», ни самоходок, ни «катюш» на этом направлении. Что против них шли ветераны Восточного фронта — обстрелянные, наглые, уверенные в победе. И что приказ Сталина — «Стоять насмерть» — здесь воспринимали не как лозунг, а как инструкцию к применению.

— Есть что курить? — спросил у него парень с повязкой на руке, тот самый, что окликнул у бруствера. Звали его Коля, фамилию Артем не расслышал.

— Нет.

— Жаль, — Коля сплюнул. — Махорка кончилась вчера. Дед Михеич умер, у него в кисете была. Забрали, но уже пустой.

— Как умер?

— Осколком в живот. Два дня мучился. Лежал вон там, — Коля кивнул в угол окопа, где темнело пятно на снегу. — Кричал сначала. Потом перестал.

Лейтенант Сотников закашлялся, снова — надрывно, до хрипа. Один из бойцов протянул ему флягу, лейтенант отпил, вытер губы грязным рукавом.

— Что с вами? — спросил Артем.

— Простуда, — коротко ответил лейтенант. — Или воспаление. Не знаю. Лекарств нет. Бинты, и те кончаются. Вон у Савельича рука гниет. Если в ближайшие сутки не будет госпиталя — резать. Без наркоза. Топором.

Боец с тряпкой на руке — Савельич — молча кивнул. Не ужаснулся, не вздохнул. Кивнул как должное. Артем посмотрел на него и подумал, что никогда в жизни не видел такого спокойного лица у человека, которому предложили ампутацию примитивным инструментом.

— Нас тут шесть человек, — тихо сказал лейтенант. — Семь с тобой. Из роты в сто двадцать. Остальные — по степи лежат. Или дальше отошли, к Верхне-Кумскому. Но там тоже… — он не договорил.

Артем закрыл глаза. На секунду представил.

Окоп. Жижа под ногами. Семь полуживых мужиков в гнилых шинелях. Восемьдесят патронов на всех. Семь гранат — из них половина лимонок с подгоревшими запалами. Рукопашного боя даже на одной дивизионной школе никто не проходил. Винтовки — сбитые прицелы, разболтанные стволы.

А за горизонтом — стояли «Панцеры».

И они шли. Знали маршрут, знали цели, знали, что на этом участке у русских нет ни одного тяжелого орудия. Им оставалось просто — нажать газ и ехать до Сталинграда.

— Товарищ лейтенант, — Артем открыл глаза. — Я хочу спросить.

— Спрашивай.

— Зачем вы здесь? У вас семь бойцов. Вы не можете задержать танковый полк. Даже если вы перегородите дорогу своими телами — это минута, от силы две. Зачем?

Лейтенант долго молчал. Потом снял ушанку, провел ладонью по коротким, слипшимся от грязи волосам.

— Ты слышал про войну под Москвой? — спросил он. Артем кивнул. — Там были панфиловцы. Двадцать восемь человек. И танки. Им сказали — стоять. Они стояли. Не все. Но про них теперь в газетах пишут.

Он сунул ушанку обратно, поправил.

— Я не герой, Жаров. Я лейтенант без году неделя. У меня в планшете — приказ: держать рубеж до подхода резервов. Резервов нет. Это неважно. Я получил приказ. И эти люди, — он кивнул на Колю, Савельича, других, — они не герои. Они — солдаты. Они тоже получили приказ. Никто из нас отсюда не уйдет. И мы это знаем.

Артем посмотрел на бойцов. Они не плакали, не молились. Коля крутил в пальцах пустую гильзу. Савельич перевязывал гниющую руку — просто так, чтобы занять чем-то руки. Третий, которого звали Сорокин, чистил затвор винтовки лезвием ножа.

И Артем вдруг понял, что смотрит на мертвецов.

Не фигурально. Буквально. Через сорок восемь часов — через двадцать четыре, через двенадцать — этих людей не будет. Он это знал точно, как таблицу умножения. Потому что читал сводки, мемуары, донесения. 98-я стрелковая дивизия погибла под Котельниково почти полностью. В живых остался каждый десятый. А в этой воронке — не останется никто.

«Бинты и гнилые шинели», — пронеслось в голове. Вот она, советская оборона сорок второго. Сырые окопы, воспаление легких вместо лечения, гниющие раны, семь гранат на батальон. И люди, которые не бегут.

— Лейтенант, — сказал Артем. Голос сел, пришлось повторить. — Товарищ лейтенант, разрешите остаться. Воевать не умею. Но стрелять — научусь. И… я могу помочь.

— Чем? — лейтенант даже не улыбнулся, только устало приподнял бровь.

«Своей смертью», — подумал Артем. Вслух сказал другое:

— Я знаю, где у немецких танков броня тоньше. Знаю, чем их жечь, если нет гранат. И знаю, что через два дня — в ночь с девятнадцатого на двадцатое — они пойдут в обход, через балку. У нас есть время подготовиться.

Лейтенант Сотников замер. Посмотрел на Артема как-то странно — не как на дезертира, не как на паникера. Скорее — как на человека, который только что произнес слова из шифровки, которой у них не было.

— Откуда знаешь? — тихо спросил комвзвода.

— Повезло, — сказал Артем. — Слышал разговор штабных. Перед тем как… ну. Перед тем как.

Ложь прозвучала фальшиво, но лейтенант не стал копать. Может, потому что не было сил. Может, потому что в ситуации, когда завтра умрешь — какая разница, откуда боец знает то, чего знать не должен.

— Оставайся, — коротко бросил Сотников. — Сорокин, найди ему лопатку. Пусть расширяет окоп. Чует мое сердце — пригодятся лишние метры.

Коля оторвался от гильзы, глянул на Артема с любопытством.

— Ты откуда такой, Жаров? Не похож на наших.

Артем посмотрел на свои руки — белые, чистые, без мозолей и шрамов. Руки человека, который никогда не работал лопатой на морозе и не спал в окопе. Руки попаданца.

— Издалека, — сказал он. — Очень издалека.

Над окопом пролетела авиация. Сначала он услышал звук — низкий, басовитый, не такой рвущий уши, как у пикировщиков. «Рама», — подумал Артем. Фокке-Вульф-189. Корректировщик. Немцы картографировали позиции.