Alec Drake – Попаданец. Котельниково: Остановить танки ценой жизни (страница 1)
Alec Drake
Попаданец. Котельниково: Остановить танки ценой жизни
Глава 1. Снег, которого не ждал
Ничего не было.
Ни боли, ни звука, ни того самого «тоннеля со светом», о котором пишут в желтых журналах. Просто — выключили. Как будто кто-то дернул рубильник в голове.
А потом включили обратно.
Первое, что осознал Артем — холод. Не тот московский промозглый декабрь, когда лезешь в карман за ключами от черного «киа». Нет. Это был уровень «ты уже не человек, ты — кусок мяса в морозилке». Холод заползал под воротник, в рукава, в каждую дырочку, где кожа была оголена. Он лежал на спине, и правая щека прилипла к чему-то твердому и ледяному.
Второе — запах.
Горелая отава, прелый бинт, махорка и мертвечина. Сладость разложения, примороженная морозцем до состояния «еще терпимо, но нос уже взбунтовался».
Он открыл глаза.
Надо лбом висело белое небо. Плоское, выбеленное, без единого проблеска синевы. Давление на глазные яблоки такое, будто на лицо положили бетонную плиту. Снег. Везде снег. И колючая, жесткая, выгоревшая трава, торчащая из сугробов как щетина.
— Твою мать, — выдохнул Артем. Пар осел на губах горьким инеем.
Он попытался встать. Руки не слушались. Левая ушла в неглубокий сон, правая… правая лежала на чем-то мягком. Он повернул голову.
Рядом, в полуметре, лицом в снег лежал человек.
Шинель. Серая, с подпалинами, старая. Сапоги с обмотками — Артем такие только в кино про гражданскую видел. Шапка-ушанка съехала набок, открывая коротко стриженный затылок с багровой полосой. Кровь застыла льдом, превратив волосы в жесткую корку. Вокруг головы снег был не белый — розовый, впитавшийся и остановившийся.
Артем замер. Честно, по-настоящему замер, когда ужас бьет не в горло, а куда-то ниже живота, выключая мышцы.
Он — на войне.
Нет. Не так. Он — в войне.
Он дернулся назад, потерял равновесие, шлепнулся спиной в сугроб. Паника ударила кислотой в кровь. Сердце заколотилось так, что заболели ребра. Он задышал часто-часто, сглатывая вязкую слюну.
«Сон. Это легкий сон. Будильник. Ключи от машины. Я проспал собеседование».
Он ущипнул себя за запястье. Больно. Ущипнул сильнее, до крови. Больно, мать вашу. Снег не таял. Запах горелой ткани не исчезал.
Артем сел, кривясь от того, как хрустнул позвоночник.
Он был одет в странную куртку — ватник. Сапоги с коротким голенищем — кирзачи, подсказал внутренний голос из тех, что просыпается в критический момент. Сзади пахло как от бомжа — промасленная ткань, дешевое мыло и еще что-то химическое, похожее на технический спирт.
Рядом с телом лежала винтовка. Старая, но ухоженная. Трехлинейка? Он неуверенно потянулся к ней, пальцы не гнулись. Ложа деревянная, затвор блестит неярко. В снегу торчал магазин — нет, диск, значит не трехлинейка. ППШ? Тоже нет. Диск слишком маленький.
Артем перевернул оружие. Клеймо: ППД-40. Судорожно выдохнул. Дядька-историк в универе такими бредил. Десантный, ранний выпуск. Редкая штука.
Он поднял голову.
Вокруг лежали еще трое. Два в таких же ватниках и один в полушубке, с расстегнутым воротом и черной лужой под грудью. Всего — пять тел. Кто-то в винтовке с длинным штыком, кто-то с пустыми руками. Следов боя вокруг не было — ни воронок, ни гильз. Их просто расстреляли или они попали под артналет и добили?
Артем встал на четвереньки, его вырвало. Прямо в снег, желчью. После этого он почувствовал себя чуть лучше, чуть трезвее. Мозг, хвала эволюции, перестал биться в истерике и переключился на режим «выжить здесь и сейчас».
«Где я? — спросил он себя ледяным тоном. — Котельниково. Я слышал это слово. Это… это же юго-западнее Сталинграда. Декабрь сорок второго… Черт. ДЕКАБРЬ СОРОК ВТОРОГО».
Внутри что-то оборвалось. Он же историю знал. Не как пятиклассник по картинкам — как человек, перечитавший сотни мемуаров. 1942 год. Сталинградская битва. Операция «Зимняя гроза». Манштейн перебросил 6-ю танковую дивизию на выручку Паулюсу.
Котельниково — это ключ.
Если немцы прорвутся здесь — они соединятся с окруженцами. Если соединятся — операция «Уран» пойдет под откос.
Артем посмотрел на мертвых красноармейцев. Они выглядели паршиво: худые, грязные, с синими губами. Даже мертвые они казались изможденными. У одного из кармана торчала записка, написанная химическим карандашом. Артем вытащил, не брезгуя. Пальцы дрожали.
«Мама, мы отходим. У нас нет гранат. Комбат сказал, что танки пойдут на рассвете. Если будет жив — напишу. Целую, Коля».
Ни даты. Ни адреса. Коля уже никогда не напишет.
Артем выронил записку, как будто обжегся.
«Мне нужна карта. Нужно понять, где нахожусь. Нужно найти живых. Воевать? С кем? У меня ППД с диском и трусы, полные дерьма».
Он начал шарить по карманам убитых. В одном — кисет с махоркой, в другом — сухарь, похожий на бетон, в третьем — документы. Красноармейская книжка на имя Шапошникова Ивана Степановича, 1913 года рождения. И фотография женщины в ситцевом платье, пожелтевшая, надорванная на сгибе.
Артем смотрел на фото. Глаза женщины смеялись. Она не знала, что Иван Степанович лежит сейчас в степи, а его ватник носит какой-то чужак из будущего.
— Прости, дед, — тихо сказал Артем. — Я не знаю, как это сделать, но я постараюсь… постараюсь, чтобы не зря. Чтобы не просто так.
Он сунул фото себе в карман гимнастерки — на удачу или как гребаный талисман. Потом разорвал красноармейскую книжку, выкинул корочки в снег. Свой документ? У него не то что документов — трусов нормальных нет. Только кальсоны шерстяные, драные, и ватник на размер больше.
Артем поднялся на ноги. Голова закружилась, но устоял. Оглядел горизонт.
Степь. Белая, бескрайняя, мертвая. Ни деревца, ни хаты, ни столба. И тишина. Такая плотная, что звенит в ушах. Только ветер гонит поземку, заметая следы.
Где-то за горизонтом — немецкие «тигры», которые он видел только на картинках «Варгейминга». Настоящие, стальные, неуязвимые. Там люди в черных мундирах с мертвыми головами на петлицах.
А здесь — он. С чужой винтовкой и чужими воспоминаниями.
«Ты умрешь, — сказал он себе спокойно, с той странной отстраненностью, которая наступает после первой волны паники. — Ты умрешь здесь, в этой степи. Не отмобилизованный, необученный, никчемный. От шальной пули или осколка. Или сгоришь в танке, к которому подбежишь с коктейлем Молотова, потому что другого выхода не будет».
Он сделал шаг. Скрип снега под кирзачами показался слишком громким, почти карикатурным.
— Но перед смертью, — произнес Артем в белое пустое небо, — я успею плюнуть им в душу.
Из-за горизонта донесся низкий, утробный гул. Артем не слышал его ушами — скорее позвоночником, всем телом, от копчика до затылка. Это были моторы. Много моторов. Танки. Они уже шли.
Он выдернул диск из ППД, проверил — полный, 71 патрон. Вляпал обратно, передернул затвор.
Снег, которого он не ждал, покрывал всё. И в этом снеге не было ничего святого. Только грядущая сталь и страх, превратившийся в ледяную решимость.
Артем пошел на гул. Потому что бежать было некуда.
Глава 2. Бинты и гнилые шинели
К тому моменту, как Артем нашел первых живых, он успел трижды пожалеть, что родился в двадцать первом веке.
Ноги стер в кровь за первые сорок минут — кирзачи оказались на размер меньше, портянки сбились в комки, превратившиеся в бетонные корки. Он попытался остановиться, перемотать по-человечески, но пальцы не слушались холода. Пришлось идти дальше, переваливаясь как утка, потому что каждый шаг отдавался болью от пяток до поясницы.
Он шел на запад. Точнее, туда, где поднимался к небу жирный черный дым — горело что-то большое, возможно, деревня или склад горючего. Артем помнил наставления из курсов выживания: дым — это люди. Люди — это тепло, еда и ответы на вопросы.
Степь не менялась. Ни одного ориентира. Только снег, ковыль и воронки. На третьей воронке он заметил, что свежие — края еще не оплыли, песок смешан с черноземом и льдом в кашу. Здесь бомбили недавно. Может, вчера. Может, сегодня утром.
И трупы.
Они лежали по-разному. Кто-то боком, поджав колени к животу — так замерзают в сугробе, уснув навсегда. Кто-то ничком с протянутой рукой — будто пытался доползти. У одного из красноармейцев лицо было синее, распухшее, язык вываливался. Артем отвел глаза и пошел быстрее, хотя идти быстрее было уже невозможно.
«Это не игра, — стучало в висках. — Это не «Сталкер», не перезагрузка. Они настоящие. У них были матери, девушки, планы на отпуск. А теперь они — удобрение для степи, потому что кто-то решил — так надо».
Он сплюнул вязкую горечь и заставил себя смотреть только вперед.
Дым приближался.
Сначала показались повозки — две, перевернутые, с задранными к небу оглоблями. Рядом — лошадь, раздувшаяся, с торчащими во все стороны ногами. Артем обошел широкой дугой, сдерживая рвотный позыв.
За повозками — окопы. Не полный профиль, а скорее щели, вырытые на скорую руку, с брустверами из мерзлых комьев земли. И запах. Теперь Артем понял, что нес ветер. Не только дым. Окопы пахли мочой, махоркой, карболкой и еще чем-то сладковатым — тем самым, что он уже чуял над убитыми.
— Стой! Кто идет? — голос сорванный, молодой, с надрывом.
Артем замер. Торчать посреди чистого поля с ППД наизготовку было глупо. Он поднял руки — одну на уровень груди, вторую продолжая сжимать оружие, чтобы не уронить.