Alec Drake – Попаданец. Котельниково: Остановить танки ценой жизни (страница 3)
— Уходят, — выдохнул Сорокин, глядя через бруствер. — Пока уходят.
— Завтра не уйдут, — сказал лейтенант. — Завтра они придут. Все.
Он посмотрел на Артема долгим взглядом.
— Ты говоришь, знаешь, где броня тоньше. Покажешь — дадим тебе ПТР. Один на всех. Еще патронов к нему — четыре штуки. Потратишь — дальше голыми руками.
Артем кивнул. Взял у Сорокина саперную лопатку, спрыгнул в жижу.
Начал копать.
Руки он отморозит уже через час. Сотрет в кровь ладони через два. Но сейчас это было неважно. Сейчас было только одно:
снег, бинты, гнилые шинели.
И семь человек, которые решили умереть не зря.
Глава 3. «Панцерваффе идёт»
Ночь под 19 декабря они провели в бессмысленном, животном ожидании.
Спать не получалось. Холод пробирал до костей, даже вшестером, сбившись в кучу как щенки. Артем лежал между Колей и Сорокиным, чувствуя чужое тепло через ватники, и пытался вспомнить всё, что знал о 6-й танковой дивизии.
Она называлась «старой драгунской». Формировалась ещё в кайзеровской армии. Воевала во Франции, на Балканах, под Москвой. Её командир — генерал-лейтенант Эрхард Раус, опытный, хладнокровный, не паникёр. В её составе — 11-й танковый полк, два мотопехотных полка, артиллерия, самоходки. На вооружении — Pz.III и Pz.IV с длинноствольными пушками. Есть и «Тигры» — тяжёлые, с 88-мм орудиями, лобовая броня 100 миллиметров.
«Что у нас против «Тигра»? — угрюмо думал Артем. — У нас есть лопата, четыре патрона к ПТРД и керосиновая лампа без керосина».
Он закрыл глаза, надеясь провалиться в забытьё, но вместо сна перед глазами вставали карты. Он пересматривал их сотни раз — в университетской библиотеке, на форумах, в документалках. Котельниково. Река Аксай. Посёлок Верхне-Кумский. Немцы наступали через эти точки, пытаясь пробить коридор к окруженной 6-й армии Паулюса.
19 декабря. Операция «Зимняя гроза». Манштейн бросил в бой всё. Если немцы прорвутся — советская оборона рухнет от Котельниково до Сталинграда.
«У нас есть сутки. Может, двое. Потом — всё».
Перед рассветом его растолкал лейтенант Сотников.
— Вставай, Жаров. Разведка.
Артем открыл глаза. В окопе было темно — хоть глаз выколи. Где-то наверху ветер гнал позёмку, и снег сыпался за воротник.
— Куда? — спросил Артем, не понимая спросонья.
— На юг. К Пименовскому хутору. Пойдём вдвоём — ты и я. Посмотрим, где немцы.
Артем хотел возразить. Он не разведчик. Он даже на лыжах толком не ходил. Но слова застряли в горле. Если не он — то кто? Сорокин с гниющей рукой? Коля, который боится темноты? Лейтенант, который кашляет кровью?
— Понял, — сказал он. Встал, отряхнул снег с ватника.
Перед выходом Сотников дал ему наган — свой, командирский. Тяжёлый, с вытертой рукоятью. Семь патронов в барабане.
— Если что — стреляй, — сказал лейтенант. — Не в них. В себя, — он не улыбнулся. — Пленных не берут. Своих — тем более.
Артем сунул наган за пазуху. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Странно — он ожидал страха, настоящего, животного, когда поджимаются колени и выключается голова. Но вместо этого чувствовал пустоту. Ту самую, про которую писали фронтовики — когда слишком страшно, чтобы бояться.
Они пошли через степь.
Луна ещё не села, и снег светился холодным, мертвенным светом. Видимость — метров триста. Ниже — белое пятно. Выше — чёрное небо с редкими звёздами.
Сотников шёл впереди, Артем — за ним, стараясь ступать след в след. Лейтенант двигался бесшумно, крадучись, хотя в кирзачах это казалось невозможным. Артем же чувствовал себя слоном — каждый шаг скрипел, каждый вздох казался слишком громким.
Они прошли около часа. Молча. Сотников останавливался каждые сто метров, прислушивался, смотрел в ночную оптику — немецкий трофейный бинокль с большими линзами. Потом кивал и шёл дальше.
Первый признак врага появился, когда они вышли к балке.
Сотников резко поднял руку, сжав кулак — стоп. Артем замер. Лейтенант опустился на колено, вгляделся в темноту.
— Смотри, — прошептал он. — Врагу не сдаёмся.
Артем подполз. На снегу лежала темная, поблескивающая полоса. Нефть? Горючее. И след от гусениц — широкий, глубокий, с чёткими грунтозацепами. Не грузовик. Танк.
— Прошли здесь, — прошептал лейтенант. — Часа два-три назад. Свежий след.
Артем огляделся. Следов было много — целая колонна. Ширина прохода — метра три. Танки. И тягачи. И бронетранспортёры.
«Уже здесь, — понял он. — Немцы уже ближе, чем мы думали. Они не ждут утра. Они идут сейчас, ночью».
Снизу, из балки, донесся звук. Глухой, металлический лязг — кто-то бил железом о железо. И голоса. Немецкая речь — гортанная, быстрая, с командами на выдохе.
— Там пост, — едва слышно сказал лейтенант. — Охрана. Двое-трое. Мы можем пройти ближе, если…
Он не договорил.
Из темноты ударил луч фонаря — резкий, белый, режущий глаза как нож. И следом — очередь. Короткая, 9-мм, отрывистая — МР-40.
Пули взбили снег в метре от Артема, одна цокнула по камню. Сотников упал, откатился в сторону, выхватывая наган. Артем просто рухнул лицом в снег — не по команде, а потому, что тело среагировало быстрее головы.
— Рус! Рус! — заорали немцы.
И снова очередь — длиннее, почти без паузы, пули свистели над головой.
Сотников выстрелил три раза — коротко, резко, целясь на свет. Фонарь погас. В темноте закричали — не раненый, испуганный. Затрещали автоматы — уже несколько, беспорядочно, веером.
— Бежим! — скомандовал лейтенант, и они побежали.
Артем не помнил, как двигался. Ноги сами несли тело, перепрыгивая через кочки, проваливаясь в снег, спотыкаясь о замерзшие комья земли. В ушах стучала кровь, лёгкие горели — он курил в своей жизни семь лет, а бегать совсем не умел.
Они отбежали на километр, упали в первую попавшуюся воронку. Сидели, тяжело дыша, слушая ночь. Немцы не преследовали. То ли побоялись, то ли не было приказа.
Сотников выругался — длинно, матом, с надрывом.
— Твою мать, Жаров. Тебя могли убить.
— Успеется, — выдохнул Артем. — Товарищ лейтенант. Я знаю, что они задумали.
Лейтенант повернул к нему лицо — тёмное, с провалами глаз.
— Откуда, Жаров?
— Я уже говорил. Слышал разговор штабных. Там есть балка. Она идёт от Пименовского на северо-запад. По ней можно обойти наши позиции и ударить во фланг 98-й.
Он говорил то, что помнил из исторических сводок. В реальной истории 6-я танковая дивизия использовала рельеф местности для скрытого манёвра. Советское командование этого не ожидало. И поплатилось.
— Если они пройдут по балке, — продолжал Артем, — они выйдут к Верхне-Кумскому с тыла. Наши позиции рухнут за час. Без связи, без резервов — никто не поймёт, что произошло.
Сотников молчал. Долго. Так долго, что Артем уже решил — лейтенант не поверил.
— Допустим, — наконец сказал он. — Допустим, это правда. Что предлагаешь?
— Заминировать балку. Перекрыть. Создать завал и заставить их развернуться. Тогда они выйдут на открытый участок, и… и их увидят наши артиллеристы. Если артиллеристы ещё есть.
— У нас нет мин, — сказал лейтенант. — У нас семь гранат, помнишь?
— Привяжем гранаты к брёвнам. Сделаем фугасы. Сейчас, когда они спят, можно подобраться к балке и…
— Ты контуженый, Жаров? — лейтенант не повысил голос, но в нём появилась сталь. — Семь человек. Семь гранат. И ты хочешь остановить танковую дивизию фугасом из палок?
— Я хочу задержать их, — сказал Артем. — Хотя бы на день. На час. На десять минут. Каждая минута — это люди, которых успеют вывести из котла. Каждая минута — это шанс для 2-й гвардейской армии Малиновского подойти на позиции.
Сотников посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.