Alec Drake – Попаданец. Февраль 1945. Тайная лаборатория (страница 2)

Стенографистка на секунду замерла. Кессельринг — нет. Он ждал.

Чёрт, подумал я. Импровизация — это когда ты знаешь сценарий. А я знаю историю. Всю. До последней запятой.

— 8 мая 1945 года, — сказал я тихо. — Война в Европе закончится. Карл Дёниц подпишет акт о безоговорочной капитуляции в 22:43 по центральноевропейскому времени.

Кессельринг не моргнул.

— Это может знать любой радист, который слушает Би-би-си.

— Гитлер покончит с собой 30 апреля. В бункере. Вместе с Евой Браун. Тела сожгут. — Я наклонился вперёд, чувствуя, как пульс стучит в висках. — Через семь лет после этого, в 1952-м, вы, доктор Кессельринг, будете работать в Аргентине. На Эвиту Перон. Вы будете консультировать её по вопросам медицинской физики. У неё будет рак матки, и вы ничего не сможете сделать.

Лицо координатора побледнело. Не сильно — так, как будто кровь отхлынула от щёк на секунду. Стенографистка оторвала пальцы от клавиш и уставилась на меня с округлившимися глазами.

— Это… — начал Кессельринг. — Это невозможно узнать.

— Я знаю гораздо больше, — сказал я. — Я знаю, что «Копьё Люцифера» не взорвёт ни одного города. Потому что в моём времени о нём никто не слышал. Значит, либо вы провалились, либо… либо проект был настолько страшным, что его следы стёрли намеренно. И то, и другое означает для вас — прямо сейчас — одно: вы на грани провала. И вам нужен кто-то, кто видит карту, когда все остальные блуждают в потёмках.

Кессельринг медленно поднялся. Обошёл стол. Встал за моей спиной — я слышал его дыхание, чуть учащённое, с хрипотцой.

— Даже если я поверю… — голос его звучал глухо, — …даже если я поверю, что вы из будущего — это не делает вас союзником. Это делает вас угрозой. Человек, который знает, чем всё кончится, — самый опасный человек в комнате.

— Именно поэтому я жив до сих пор, — ответил я, не оборачиваясь. — Если бы вы думали, что я шпион, меня бы уже пытали. Если бы вы думали, что я сумасшедший, меня бы отправили в лазарет. Но вы не делаете ни того, ни другого. Вы слушаете. Потому что мои слова совпадают с тем, что ваши собственные аналитики уже начали подозревать.

Пауза затянулась на целую минуту.

Потом Кессельринг вернулся на своё место, сел, выдохнул — длинно, с каким-то нечеловеческим облегчением.

— Вторая мировая война, — сказал он тихо, — это не первая глобальная бойня в истории человечества. Но ваш приход… — он постучал по столу, — …ваш приход — это первое экспериментальное подтверждение того, что временные линии могут пересекаться. Это ломает всё. Не только войну. Всю физику.

Он посмотрел на стенографистку.

— Фрау Рихтер, прекратите запись. С этого момента — режим абсолютной секретности. И принесите гостю… — он запнулся, взвешивая слова, — …мои извинения. И нормальную одежду.

Он снова повернулся ко мне. В его глазах теперь было не любопытство энтомолога. Это был расчёт хирурга, который собирается вскрыть грудную клетку живого пациента.

— Вы знаете, чем кончилась война, — сказал он. — А знаете ли вы, чем кончится сегодняшний день в этой лаборатории? Потому что у меня есть новости: здесь есть ещё кое-кто. Тот, кто появился раньше вас. Он говорит, что тоже из будущего. Только из другого. Из того, где Гитлер выиграл.

Он подвинул ко мне через стол дымящуюся кружку — эрзац-кофе, горький и жидкий, как полынь.

— И теперь, герр Волгин, у меня на руках два «попаданца». С двумя разными историями. И только одна из них — правдива.

Я взял кружку. Руки не дрожали — странно.

— Или ни одна, — сказал я. — Или обе сразу. В квантовой механике, доктор Кессельринг, наблюдатель всегда меняет результат. А здесь наблюдателей — двое.

Он улыбнулся. Впервые — не горько, а почти по-человечески.

— Добро пожаловать в «Нулевой контур», герр Волгин. Здесь мы переписываем не учебники. Здесь мы переписываем само время. Выбирайте сторону осторожнее.

За стеной снова взвыли трансформаторы.

Красная лампа мигнула — раз, другой — и погасла.

Кто-то где-то глубоко под землёй начал обратный отсчёт.

Глава 3. Вернер

Четвёртую лабораторию от «нулевой камеры» отделяли три коридора, два гермозатвора и один лифт, который опускался так глубоко, что закладывало уши. Я успел переодеться в выданную форму — серую, грубую, без знаков различия, но с внутренним карманом, куда аккуратно входил тонкий блокнот и огрызок карандаша. Мои вещи — футболка с логотипом университета, носки — аккуратно сложили в пластиковый пакет с биркой: Экспонат № 7.

— Доктор Кессельринг предупредил, — сказал сопровождающий — тот самый молодой охранник с насмешливым голосом. — Вы для нас теперь «гость-аналитик». Но если дёрнетесь, я лично проверю, как глубоко может упасть человек из будущего.

— Успехов в экспериментальной физике, — ответил я, не оборачиваясь.

Лифт остановился. Двери разъехались с маслянистым шипением.

Я ожидал увидеть что угодно: лабораторию со спектрометрами, бункер с картами, может быть, даже зал с прототипом оружия. Но за дверями оказалось... фойе. Небольшое, с деревянными панелями на стенах, настоящей бронзовой люстрой под потолком и старым кожаным диваном, на котором, закинув ногу на ногу, сидел человек.

Ему было под шестьдесят. Может, пятьдесят пять — трудно сказать. Густые седые волосы зачёсаны назад, лицо изрезано морщинами, но глаза — светлые, почти бесцветные — смотрели с такой интенсивностью, что казалось, они видят не меня, а то, что у меня под кожей. Он курил сигарету без фильтра, длинным костяным мундштуком, и дым тянулся вверх медленно, как в невесомости.

— Проходите, герр Волгин, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, растягивающий гласные на берлинский манер. — Меня зовут Вернер. Только Вернер. Фамилия ничего не скажет вашему времени, а имя — возможно, всплывёт где-то в документах ОСИ, если вы достаточно стары.

Я замер на пороге.

— Я не старый. Я из 2026.

— О, — Вернер выпустил клуб дыма и наблюдал, как он распадается на нити. — 2026. Значит, вы застали кризис продления жизни. Или он случился позже? Неважно. Вы здесь. Вы живы. И вы не тот, за кого вас принял Кессельринг.

Он указал мундштуком на кресло напротив. Я сел.

— Кессельринг думает, что вы шпион или сумасшедший, который верит в собственные галлюцинации, — продолжил Вернер, не глядя на меня. — Он учёный-администратор. Талантливый, но ограниченный. Он ищет логику там, где её нет. Я же вижу другое.

Он погасил сигарету о подлокотник дивана — дорогого, между прочим, красного дерева — и повернулся ко мне всем телом.

— Вы не дезертир. Дезертир пахнет страхом. Вы не пахнете страхом. Вы пахнете... — он прищурился, — ...растерянностью. И любопытством. Как человек, который потерял всё, кроме возможности понять, как оно работает.

— Откуда вы знаете, как пахнет дезертир? — спросил я.

— Потому что я видел сотни. Тысячи. Сорок четвёртый год, Восточный фронт, отступление из-под Ленинграда. Я был там не как солдат — как наблюдатель от Управления ракетных программ. Мальчишки в рваных шинелях, которые бежали быстрее пуль. Я их не осуждал. Я их изучал. — Он усмехнулся. — Анатомия страха, герр Волгин. Увлекательнейшая дисциплина.

Он встал — резко, по-молодому — и подошёл к стене, где висела большая карта. Не Европы. Не Германии. Карта была странной: на ней были отмечены не города и реки, а какие-то зоны, помеченные как Область А — стабильность, Область В — флуктуация, и одна, в центре, обведённая красным: Нулевой контур — точка сборки.

— Вы знаете, чем кончится война, — сказал Вернер, не оборачиваясь. — Кессельринг мне доложил. 8 мая, капитуляция, самоубийство фюрера. Всё это мы и без вас знаем — как вариант. Но вот что вам неизвестно.

Он повернулся. Светлые глаза горели.

— У нас есть второй гость. Он появился три недели назад. Тоже из будущего, но из другого. Из того, где мы не проиграли. Где ракетная программа Вернера фон Брауна вышла на орбиту в 1947-м, где Лондон сровняли с землёй в 1949-м, а Москву — в 1950-м. Он принёс технологии. Расчёты. Имена предателей внутри нашего Управления.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой ледяной ком.

— Вы верите ему? — спросил я.

Вернер рассмеялся. Коротко, сухо, без тепла.

— Я верю только тому, что можно взвесить и измерить. А его рассказы... они взвешиваются. Слишком удобно. Слишком героичное для нас, слишком кроваво для вас. — Он сделал шаг ко мне. — А вот вы. Вы говорите проигранную версию. Ту, где мы — чудовища, где Нюрнберг, где раздел Германии, где я — если вы узнали моё имя — либо бегу в Южную Америку, либо сижу в тюрьме для военных преступников.

Он наклонился так близко, что я чувствовал запах табака и старой кожи.

— Вопрос, герр Волгин, не в том, кто из вас прав. Вопрос в том, кто из вас полезнее. Потому что побеждённая Германия сейчас — это страна без будущего. Но если «Копьё Люцифера» заработает... будущее можно будет купить. Переписать. Украсть.

Он выпрямился и указал на дверь в дальнем конце комнаты.

— За этой дверью — сердце проекта. Там, где пространство искривляется, время замедляется, а физика плачет от бессилия. Ваш предшественник уже там. Он говорит, что знает, как запустить установку без побочных эффектов. Я ему не верю.

— А мне вы верите? — спросил я.

Вернер пожал плечами.

— Я вам не верю. Но вы сказали Кессельрингу правду про Аргентину. Про Эвиту. Про рак. Это не та информация, которую можно раздобыть шпионажем. Это слишком мелко для большого обмана и слишком точно для случайности. — Он улыбнулся — криво, с горечью. — Поэтому я дам вам один день. Один. Пойдёте в контур, посмотрите, послушаете. А потом скажете мне: это оружие стоит того, чтобы его запустить, или лучше всё взорвать вместе с нами.