Alec Drake – Попаданец. Февраль 1945. Тайная лаборатория (страница 3)
— А если я скажу «взорвать»?
Вернер открыл дверь. За ней оказался длинный коридор с бетонными стенами, в конце которого пульсировал мягкий голубой свет — неестественный, холодный, как черенок лопаты.
— Тогда, герр Волгин, — сказал он, пропуская меня вперёд, — вы докажете, что человек из будущего может быть не только пророком, но и палачом. А это, знаете ли, навык. В наше время — бесценный.
Я шагнул в коридор. За спиной хлопнула дверь.
Голубой свет становился ярче.
И мне почему-то вспомнились слова из старого институтского анекдота: «Физика — это способность Бога запутаться в собственных уравнениях». Если Бог запутался, то здесь, в «Нулевом контуре», Ему точно нужен был гид.
Только вот гидов было двое.
И один из них точно лгал.
Глава 4. Принцип запретного плода
Коридор вёл вниз — пологим пандусом, без единой ступеньки. Бетонные стены сменились стальными, стальные — свинцовыми. Я насчитал три слоя герметизации, прежде чем мы оказались перед дверью, которая весила, наверное, тонн пять. На ней не было табличек, не было предупреждающих знаков. Только гравировка — вмятая в металл, как клеймо: Λ.
Лямбда. Константа. Коэффициент, на который реальность отличается от ожидаемой.
Вернер приложил ладонь к сенсору — чёрт, в 1945-м?! — и дверь бесшумно ушла в стену.
— Биометрика, — сказал он, заметив мой взгляд. — Украли у вашего же будущего. Второй гость принёс схему. Мы адаптировали за три недели. Удивительно, что можно сделать, когда знаешь результат.
Я перешагнул порог.
И остановился.
Ожидал увидеть что угодно: прототип атомной бомбы, сферу с проводами, похожую на клетку Фарадея, или, на худой конец, ряд пробирок с тяжёлой водой. Вместо этого зал оказался... пустым.
Почти.
Посередине, на возвышении из чёрного полированного камня, стояла конструкция, которую невозможно было описать с первого взгляда. Три кольца — из материала, похожего на ртуть, но твёрдого — вращались вокруг центральной оси в разных плоскостях. Беззвучно. Без всякой видимой опоры. Просто висели в воздухе, пересекаясь под немыслимыми углами.
— Левитация, — прошептал я. — Сверхпроводимость при комнатной температуре?
— Хуже, — ответил Вернер. — Много хуже.
Он подошёл к пульту управления — массивной консоли с десятками ламповых индикаторов, осциллографами и — вот это было совсем странно — тремя жидкокристаллическими дисплеями. Слишком гладкими, слишком тонкими для 1945-го. Подарки второго попаданца.
— Это не оружие в вашем понимании, герр Волгин. Не бомба. Не луч. Не газ. — Вернер включил подсветку, и кольца начали светиться изнутри — бледно-синим, как светлячки в банке. — Это — интерферентор. Он не уничтожает материю. Он уничтожает причинно-следственные связи.
Я моргнул.
— Простите, что?
— Вы физик, — Вернер посмотрел на меня с лёгким презрением. — Думайте. Квантовая запутанность — это когда две частицы помнят друг о друге быстрее скорости света. А что, если запутать не частицы, а события? Что, если заставить причину и следствие поменяться местами?
Он ткнул пальцем в чертежи, разложенные на соседнем столе. Я подошёл ближе — и похолодел.
Это были не чертежи. Это были формулы. Я узнал их. Пять лет назад, в 2021-м, я присутствовал на закрытом семинаре в ЦЕРНе, где старый русский физик, уже почти безумный, рисовал на доске нечто подобное. Его высмеяли. Сказали, что это нарушает второе начало термодинамики. Он ушёл, а через год умер.
Теперь эти же формулы стояли здесь. На жёлтой миллиметровке. В подземном бункере Третьего рейха.
— Вы понимаете, — сказал я, не отрываясь от чертежей, — что это значит? Если развернуть стрелу времени локально, можно сделать так, чтобы выстрел происходил до того, как спущен курок. Чтобы смерть наступала раньше ранения. Чтобы решение о запуске бомбы принималось после того, как город уже разрушен.
— Да, — кивнул Вернер. — Мы называем это эффектом запретного плода. Вы ведь знаете библейскую историю? Адам и Ева съели плод с древа познания — и мир изменился. Наш «плод» — это возможность редактировать реальность задним числом.
Он подошёл к кольцам и провёл рукой сквозь одно из них — рука прошла насквозь, не встретив сопротивления, но на секунду стала полупрозрачной.
— Психотронное оружие — детский лепет по сравнению с этим. Машины судного дня, которые взрывают планету, — игрушки. «Копьё Люцифера» позволяет переписать взрыв. Сделать так, чтобы его никогда не было. Или чтобы он случился в другом месте. В другом времени.
— И вы хотите запустить это? — мой голос сел. — Сейчас? Когда война уже проиграна?
Вернер молчал. Потом сказал:
— Я хочу, чтобы это никто не запускал. Ни мы, ни союзники, ни советские. Потому что, если такая машина попадёт в руки Сталину или Трумэну... — он понизил голос, — ...холодная война не будет холодной. Она будет вечной. Они будут переписывать реальность до тех пор, пока не останется один-единственный вариант — тот, который удобен победителю.
Я посмотрел на вращающиеся кольца. Синий свет пульсировал в такт моему сердцу.
— Но вы не можете её уничтожить, — догадался я. — Потому что второй гость...
— ...знает, как её защитить, — закончил Вернер. — Он установил блокировку. Если мы попробуем демонтировать интерферентор или повредить его, запустится цепная реакция. Не ядерная. Временная. Весь бункер, вся область радиусом в километр исчезнет из истории. Будто её никогда не существовало.
— И вас не будет.
— И нас не будет. И проблемы. Но проблема в том, — Вернер повернулся ко мне, и впервые в его глазах я увидел не цинизм, а усталость, — что я не хочу исчезать. И не хочу, чтобы эта штука работала. Поэтому мне нужен третий вариант.
— Какой?
Он указал на пульт. На три ЖК-дисплея, на лампы, на вращающиеся кольца.
— Сделать так, чтобы интерферентор запустился — но не здесь. А в другом времени. В вашем. Или ещё позже. Передать «Копьё Люцифера» тем, кто сможет с ним справиться. Или похоронить так глубоко, что его никогда не найдут.
Я рассмеялся — нервно, с надрывом.
— Вы хотите, чтобы я, физик из 2026 года, украл машину судного дня из нацистского бункера и спрятал её в будущем?
— Я хочу, чтобы вы выбрали, — тихо сказал Вернер. — Уничтожить лабораторию сейчас — значит, стереть себя из реальности. Запустить её — значит, подарить монстра новому миру. А есть третий путь. Сломать машину так, чтобы она казалась работающей, но на самом деле была мёртвой. И сделать это так, чтобы второй гость не заметил.
Он протянул мне тонкую металлическую пластинку — сантиметров десять в длину, с микросхемой, которую в 1945-м не могли произвести даже теоретически.
— Что это? — спросил я.
— Ключ. Ваш предшественник вставил его в управляющий блок как блокировку. Вытащить его нельзя — запустится реакция. Но можно... заменить. Вашим. Если вы, конечно, помните, как собирали квантовые резонаторы в своём институте.
Я взял пластинку. Металл был тёплым — живым.
За спиной Вернера кольца начали вращаться быстрее. Синий свет стал белым. Где-то внизу, под нашими ногами, что-то щёлкнуло — механически, неумолимо.
— У нас два часа, — сказал Вернер. — Второй гость сейчас в лаборатории с Кессельрингом. Он думает, что я показываю лабораторию новому «технику». Если он узнает, кто вы на самом деле... он убьёт вас. Или хуже — заставит работать на себя.
— А вы? — спросил я, глядя на пульт. — Вы на чьей стороне?
Вернер улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка была странной: не циничной, не горькой, а почти... детской.
— Я на стороне физики, герр Волгин. А физика говорит, что редактировать прошлое — это редактировать душу. Нельзя переписать войну, не переписав себя. А я слишком стар для нового имени.
Он нажал на пульте какую-то кнопку, и центральная ось интерферентора пошла вверх, открывая доступ к внутренней полости. Там, в глубине, в окружении сверкающих разрядов, покоился... ещё один ключ. Точно такой же, как у меня в руке.
— Замените его, — сказал Вернер. — И вы решите судьбу этого века.
Я шагнул к машине.
Синий свет бил в лицо, волосы встали дыбом от статики, и где-то на периферии сознания я услышал голос — чужой, насмешливый, усиленный громкоговорителем:
— Вернер, я знаю, что ты там. Не делай глупостей.
Второй гость.
Он уже шёл сюда.
Глава 5. Эффект бабочки в вольфраме
Я замер с ключом в руке.
Голос из громкоговорителя звучал спокойно, даже лениво, но в нём чувствовалась сталь. Второй гость не кричал — он предупреждал. Как человек, который уже всё просчитал и теперь просто наблюдает, как фигурки на доске двигаются по его сценарию.