Alec Drake – Попаданец. Февраль 1945. Тайная лаборатория (страница 1)
Alec Drake
Попаданец. Февраль 1945. Тайная лаборатория
Глава 1. Нулевой контур
Сознание возвращалось не плавно, а рывками — как помехи на старой частоте.
Сначала звук: низкий, ровный гул трансформаторов. Не тот мерный шум серверной, от которого закладывает уши, а что-то глубинное, работающее на грани инфразвука. Гул пробирался сквозь зубы, вибрировал в позвоночнике, заставляя каждую клетку тела сжаться.
Потом запах: озон, машинное масло, старая бетонная пыль и… йод. Много йода. Так пахнет в операционных или в местах, где что-то пошло катастрофически не так с радиационным фоном.
И только затем — боль. Резкая, в затылке, будто по голове ударили лопатой.
Я открыл глаза.
Потолок был серым, бетонным, с вентиляционными решётками довоенного образца — тяжёлыми, литыми, без пластиковых жалюзи, к которым я привык. Где-то в углу пульсировала красная лампа, отбрасывая на стены чёрные, рваные тени.
— Шевелится, — сказал кто-то на немецком. Гортанно, спокойно, без тени паники. — Давай его на свет.
Меня схватили под мышки и рывком поставили на колени. Пол обжёг холодом — я был босиком. Носки куда-то исчезли, равно как и свитер, джинсы, любимые часы. На мне оставались только хлопковые штаны и тонкая футболка, на которой ещё можно было разобрать логотип университета: Universität Zürich.
— О, смотрите, — второй голос, более молодой, с насмешкой. — Учёный гость. Откуда такой ценный кадр, господин инженер?
Я поднял голову.
Их было трое. Двое в форме — тёмно-серой, без знаков различия, с высокими накрахмаленными воротниками. Третий — в белом халате поверх такой же серой рубашки. Лица у всех троих были одинаково бесстрастными: усталые, обветренные, с глубокими тенями под глазами. Они не выглядели как солдаты вермахта с парадных фотографий. Они выглядели как люди, которые слишком много видели и слишком много знали.
— Кто вы? — спросил я. На немецком. С акцентом, но вполне сносно.
Человек в белом халате прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то вроде интереса — как у энтомолога, обнаружившего неизвестный вид жука в своей коллекции.
— Вопрос не в том, кто мы, герр... — он сделал паузу, ожидая, что я назову себя. Я молчал. — ...герр Неизвестный. Вопрос в том, как вы сюда попали.
Честно говоря, я и сам хотел бы это знать.
Последнее, что я помнил, — наша лаборатория. Базель, Институт ядерной физики, три часа ночи. Я проверял параметры резонансного контура на установке «Эра» — проекте, который должен был моделировать квантовые флуктуации в сверхпроводящих средах. Коллеги шутили, что мы играем в бога. Я не шутил. Никто не шутил, когда экраны осциллографов сошли с ума.
Потом была вспышка.
Не свет, нет. Свет — это слишком просто. Это была отмена света, отмена пространства, ощущение, что тебя разобрали на атомы и собрали заново, но неправильно. Как если бы вселенную на секунду выключили и включили обратно, перепутав провода.
— Вы из проекта? — спросил я, глядя на человека в халате. — Из «Эры»?
Он моргнул. Один раз. Медленно.
— Я не знаю никакой «Эры», — сказал он. — Здесь только «Нулевой контур». Проект «Копьё Люцифера». И вы, молодой человек, находитесь в зоне строжайшей секретности рейхскомиссариата «Валгалла».
Рейхскомиссариат.
Эти слова прозвучали как пощёчина.
Я поднялся на ноги, игнорируя предупреждающий рык конвоира. Голова кружилась, в глазах плыли красные пятна, но я всё равно смотрел на потолок, на стены, на тяжёлые кабели, уходящие в глубь бетонной арки.
Февраль 1945 года. Тайная лаборатория. Люди в форме без знаков различия.
— Какой сейчас год? — спросил я, хотя уже знал ответ.
Человек в халате улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка была кривой, горькой, как трещина на старом кирпиче.
— Девятьсот сорок пятый. Февраль. А вы, я смотрю, пришли издалека. Буквально.
Он сделал шаг вперёд и заглянул мне в глаза.
— У нас здесь, знаете ли, проблема. Война проиграна, это понимает даже фюрер, хотя и не признает. Но мы создали то, что может сделать проигранную войну... бесконечной. Проблема в том, что мы потеряли контроль над расчётами. Нам нужен свежий ум. Тот, кто не знает наших догм.
Он ткнул пальцем мне в грудь — туда, где на футболке красовался логотип университета.
— Вы — физик? Или историк? Впрочем, неважно. Вы — билет. Возможно, наш единственный.
— А если я откажусь?
Третий мужчина, тот, что был в форме, впервые подал голос. Глухой, как звук затвора.
— Тогда я лично отволоку вас в расстрельную камеру и оформлю как диверсанта. А вы, между прочим, на допросе назвали кодовое слово «Эра». Этого достаточно для петли, молодой человек.
Я перевёл взгляд с одного на другого.
Внизу, где-то глубоко под бетоном, снова взвыли трансформаторы. Красная лампа на стене мигнула — и на секунду стала зелёной. В тот же миг я почувствовал, как волосы на руках встали дыбом от статического электричества.
Что-то огромное, спящее в недрах этого бункера, просыпалось.
Я сделал шаг в сторону человека в белом халате.
— Показывайте свой «Нулевой контур», — сказал я. — И дайте мне носки. Чёрт, как тут холодно.
Человек в халате кивнул.
— Носки будут. И кофе. Довоенный, настоящий. — Он повернулся к охранникам: — Проводите гостя в четвёртую лабораторию. И предупредите... — он запнулся, — ...предупредите его. Пусть знает: у нас появился второй.
Второй.
Я не спросил, кого именно он имел в виду.
Мне показалось, что стены вокруг стали чуть толще, чем секунду назад.
Или это просто начало сдавливать реальность?
Глава 2. Калибровка времени
Четвёртая лаборатория оказалась тесной комнатой без окон, с бетонным столом посередине и одним-единственным креслом на винтовых ножках, прикрученным к полу. Освещение — неоновая лампа под потолком, которая противно гудела на частоте, заставляющей ныть зубы.
Никаких диктофонов. Никаких стёкол для наблюдения. Только двое: тот же человек в белом халате — как позже выяснилось, доктор Гельмут Кессельринг, главный координатор «Нулевого контура», — и стенографистка. Хрупкая женщина лет сорока с железными заколками в седых волосах. Она не поднимала глаз, её пальцы бегали по клавишам механической машинки с пугающей механической точностью.
— Имя, — начал Кессельринг, садясь напротив. Он не смотрел на меня — он смотрел сквозь, как на рентгеновском снимке.
— Андрей Волгин.
— Гражданство?
Пауза. Я вспомнил паспорт, который остался где-то в 2026 году. Швейцарский вид на жительство, российский загран, пропуск в институт.
— Формально — Россия. На момент… — я запнулся, — …на момент моего рождения — СССР.
Брови Кессельринга дрогнули. 0.5 миллиметра, не больше.
— СССР, значит. Ваше появление здесь — три минуты назад, в зале резонансного контура — было зафиксировано спектрографами как всплеск энтропии в нулевой точке. — Он раскрыл тонкую чёрную папку. — А теперь объясните мне, гражданин бывшего Советского Союза, каким образом вы оказались в закрытой зоне проекта «Копьё Люцифера» в пять утра 14 февраля 1945 года?
14 февраля. День святого Валентина. В моём времени — день скидок в супермаркетах и романтических ужинов. Здесь — день, когда Дрезден уже догорал после бомбардировок. Я вспомнил это с внезапной, острой тошнотой.
— Я физик, — сказал я. — Экспериментальная квантовая динамика. Институт ядерной физики, Базель.
— Базель нейтрален. Это единственное, что пока спасает вас от пули. — Кессельринг постучал пальцем по папке. — Но здесь у меня протоколы опроса охраны. Они клянутся, что за две минуты до вашего появления помещение было пустым. Ни дверей, ни вентиляции, ни — вы понимаете? — ничего. А потом вы лежите на бетоне, полураздетый, с маркировкой университета, который в этом году не отправлял в Германию ни одного сотрудника.
Он откинулся на спинку стула.
— Так кто вы, герр Волгин? Шпион? Лаборант-неудачник? Или…
Он не договорил. Я понял, что он хотел сказать.
— Или я оттуда, откуда не возвращаются, — закончил я за него.