Alec Drake – Попаданец. Чернобыль. До взрыва — 12 часов (страница 2)
Там — мужчина лет двадцати семи. Русые волосы зачесаны назад, тяжелый подбородок, глубоко посаженные серые глаза. Кожа бледная, под глазами синяки. Скулы острые, как у голодающего. Он похож на инженера, который слишком много курит и слишком мало спит.
Алексей касается чужого лица.
Теплое. Живое.
Он поворачивается к трюмо — потертому, с облупившейся рамкой, в котором отражается вся комната. Берет с полки зеркальце на длинной ручке. Смотрит в него.
Чужое лицо повторяет его ужас.
— Нет, — шепчет он. — Нет-нет-нет…
Он помнит взрыв. Помнит фиолетовую вспышку. Помнит, как часы над пультом показывали 01:23:47. И помнит… все остальное.
Свою прошлую жизнь.
Он — Алексей. Точнее, был Алексеем. Инженер-ядерщик, выпускник МИФИ, защита диссертации по модернизации систем аварийной защиты РБМК. Шесть лет на Ленинградской АЭС, потом контракт в Китае, на Тяньване. 2024 год. Электромобили. Айфоны. Война. Спутниковый интернет. И — лекции по чернобыльской катастрофе, которые он читал студентам.
«РБМК-1000, ребята, это не просто реактор. Это бомба замедленного действия. Плюсовая реактивность на концевых выключателях СУЗ. Эффект вытеснения воды графитовыми вытеснителями. И — самое главное — человеческий фактор, умноженный на систему, в которой нельзя ошибаться…»
Он запинается. Хватается за край стола.
Стол — старый, с выдвижными ящиками. В одном из них — документы. Красная книжечка. Алексей открывает дрожащими пальцами.
Паспорт гражданина СССР.
Фамилия: Морозов.
Имя: Алексей.
Отчество: Викторович.
Год рождения: 1959.
Место жительства: г. Припять, ул. Дружбы народов, 17–43.
Прописка. Штамп о регистрации брака (погашен). Вкладыш с фотографией — то же лицо, что и в зеркале, только без синяков под глазами и с дурацкой улыбкой.
Он роется дальше. Удостоверение сотрудника СМУ-33 (строительно-монтажное управление). Профсоюзный билет. Военный билет — сержант запаса, войска связи. И маленькая бумажка, сложенная гармошкой.
Алексей разворачивает.
Пропуск на ЧАЭС. Настоящий. С голограммой (нет, в 86-м еще нет голограмм — с магнитной полосой и круглой печатью). Фотография. Должность: «Ведущий инженер по наладке систем контроля».
— Кто ты? — шепчет Алексей отражению.
Отражение молчит. Но в голове начинают прорастать чьи-то чужие воспоминания, как грибница под землей. Они не его — но они становятся его.
Вот он, Морозов Алексей Викторович, получает ключи от этой квартиры в 1984-м. Разводится с женой — она уехала к матери в Житомир. Пьет по вечерам, но не запойно, так — чтобы уснуть. На работе его недолюбливают за острый язык. Начальник СМУ называет его «прокурором» за привычку указывать на нарушения. Последние три недели он работает на объекте «Укрытие» — нет, это уже потом назовут «Укрытием», а сейчас просто комплекс защитных сооружений, которых еще нет.
Алексей (чужой? свой?) зажмуривается.
Перед глазами — график мощности реактора. Нет, это не чужое воспоминание. Это его собственное, из 2024 года. Тот самый график, который он показывал студентам. 25 апреля, 01:06 — начало снижения мощности. 14:00 — 1600 МВт. 23:10 — 1000 МВт. 26 апреля, 00:28 — скачок до 200 МВт. 01:23 — катастрофа.
Он открывает глаза. На часах — ровно тринадцать ноль-ноль.
До взрыва — двенадцать часов.
— Нет, — говорит он громче. — Нет, это бред. Я сплю. Я в коме. У меня посттравматический синдром от той лекции…
Он щипает себя. Больно. Очень больно.
В кухне включается радио. Транзисторный приемник «Селга», с треснутым корпусом, сам собой оживает после скачка напряжения в сети.
«…взвейтесь кострами, синие ночи…»
Голос пионерский, задорный. Советский.
Алексей замирает.
Он знает эту песню. Песня 1922 года. Аркадий Гайдар, «Барабанщик». В 1986 году ее поют на последних звонках. В 2024 году — только на концертах ностальгических групп.
— Двенадцать часов, — повторяет он, уже не себе, а стенам, часам, этой пионерской песне. — У меня есть двенадцать часов, чтобы предотвратить взрыв.
Он смотрит на пропуск. На свои чужие руки. На лицо в зеркале.
— Но кто мне поверит?
Тишина. Транзистор продолжает:
«…нам пионерское счастье дано…»
Алексей подходит к окну.
Внизу — Припять. Дворы, залитые солнцем. Дети играют в казаки-разбойники. Бабушки на лавочках семечки щелкают. Парень на «Восходе» подъезжает к подъезду, вынимает из сумки буханку хлеба и бутылку кефира.
Идеальный советский город.
Который через тридцать шесть часов станет городом-призраком.
Алексей отворачивается от окна.
— Значит, так, — говорит он вслух. Чужой голос звучит твердо, почти спокойно. — План. Вариант первый: иду на станцию, звоню Дятлову, говорю: «Анатолий Степанович, через двенадцать часов ваш реактор разнесет половину Европы». Реакция: вызовут психиатра, потом КГБ. Расстрел за панику.
Вариант второй: пытаюсь в одиночку заблокировать систему — не успею, даже если начну сейчас.
Вариант третий: найти тех, кому поверят. И найти их быстро.
Он берет пропуск, паспорт, ключи. Надевает чужую куртку — коричневую, болоньевую, с нашивкой СМУ. Выходит, из квартиры.
В голове — электронные часы.
12:00:00
Время пошло.
Он спускается по лестнице. Со второго этажа доносится запах пирожков. С четвертого — звук телевизора, передают «Время». Диктор говорит про Пленум ЦК, про успехи в животноводстве, про мирный атом.
Алексей усмехается. Мирный атом.
Выходит, из подъезда. Солнце бьет в глаза. Припять живет своей обычной жизнью, не подозревая, что через двенадцать часов одна из этих жизней оборвется навсегда.
Он делает первый шаг.
И чувствует, как кто-то смотрит на него с балкона девятого этажа.
Алексей поднимает голову. Никого. Только колышется занавеска.
Или показалось?
Он ускоряет шаг.
Впереди — ЧАЭС. Четыре километра асфальта, контрольно-пропускной пункт и человек, который, возможно, спасет миллионы жизней.
Или человек, который его убьет.
Радио доносит из открытого окна:
«…температура воздуха в Припяти сегодня прогреется до плюс восемнадцати…»