Alec Drake – Попаданец. Апрель 1945. Секретный архив (страница 2)
Здесь всё было иначе.
Папки — из толстого картона, тёмно-серого, почти чёрного. На корешках — не типографские этикетки, а аккуратные надписи от руки. Чернила. Настоящие, довоенные. Кое-где — сургучные печати, нетронутые, с чёткими оттисками двуглавого орла. Или орла со свастикой. Или совсем странные — геральдические знаки, которых Артём не узнал.
— Этого не может быть, — прошептал он.
Он вытянул одну папку наугад. Корешок скрипнул. На обложке значилось:
Дело № К-37/42. «Ковчег». Список объектов эвакуации. Сентябрь 1944 – март 1945. 217 листов.
Он открыл.
Первая страница — машинопись на немецком. Второй экземпляр, копирка, буквы местами смазаны. Но гриф сверху — не немецкий. Красный, треугольный, с буквами «ОО» — Особый отдел. И дата поступления: 12.02.1945.
Артём перевернул страницу. Список. Длинный, столбцы цифр и названий. Он не успел вчитаться — взгляд зацепился за четвёртый пункт.
«4. Объект «Голова Фафнира». Вывоз: 17.03.1945. Статус: завершён. Место назначения: неизвестно (согласно приложению № 7).»
Голова Фафнира. Мифический дракон из германского эпоса. Кладовые Нибелунгов. Что это? Кодовое имя операции? Название артефакта?
— Я же просил ничего не трогать, — раздалось за спиной.
Артём вздрогнул и чуть не выронил папку. Ковалёв стоял в двух шагах, и на его лице не было злости — только усталое понимание.
— Положи на место, — сказал лейтенант. — Комендант примет тебя через пять минут. Пока ждёшь, лучше смотри на стены. На них нет того, что может убить.
Артём вернул папку. Руки дрожали.
— Что это за место? — спросил он. — Это не просто архив. Я таких грифов не видел никогда. Ни в сорок пятом, ни в двадцать первом.
Ковалёв усмехнулся.
— А ты думал, все секреты попали в рассекреченные описи? — он кивнул на стеллажи. — То, что ты там, в своём будущем, читал — это то, что разрешили прочитать. А это — то, что никогда не должны были найти. Ни союзники, ни мы сами, никто.
Он подошёл к другому стеллажу и провёл пальцем по корешку одной папки.
— Вот, например. Дело номер А-19/44. «Преемник». Список людей, которые должны были возглавить Третий рейх после падения Берлина. Мартин Борман, да, он там есть. Но есть и другие. Которых в твоих учебниках нет. Потому что они... — Ковалёв запнулся, — ...они не умерли. И не были пойманы.
— Что значит «не были пойманы»? — Артём почувствовал, как затылок покрывается холодным потом. — Я знаю послевоенную историю. Все беглые нацисты либо найдены, либо их имена известны. Списки ОдЕССА, крысиные тропы...
— Ты знаешь официальную версию, — перебил Ковалёв. — А есть неофициальная. Та, которую мы храним здесь. — он кивнул на стены. — Знаешь, почему этот архив ни разу не бомбили? За четыре года войны? Даже когда немцы подходили к Москве, сюда не упала ни одна бомба.
Артём покачал головой.
— Потому что его не существует, — сказал Ковалёв. — Ни на одной карте. Ни в одном приказе. Ни в одном списке особо важных объектов. Те, кто его создавал, хотели, чтобы он пережил и Сталина, и Гитлера, и всех нас. И знаешь что? У них получилось. Ты сам это доказал.
Он замолчал, прислушиваясь. Где-то далеко, сквозь бетон, послышались шаги. Много шагов. Ритмичных. Слишком ритмичных.
— Идём, — сказал Ковалёв, хватая Артёма за рукав. — Быстрее. Комендант сам выйдет к нам. А эти шаги... — он поморщился, — ...это не к добру.
Они пошли обратно по коридору. Артём краем глаза заметил ещё одну папку, лежащую на отдельном пюпитре. На ней не было ни номера, ни грифа. Только одна надпись от руки, крупными буквами:
«Тот, кто откроет это — перепишет время. Тот, кто прочитает — умрёт дважды.»
Артём хотел спросить, что это. Но не успел.
Потому что в конце коридора зажегся свет. Яркий, белый, непохожий на тусклые лампы под потолком. И в этом свете возникла фигура.
Человек в старом кителе без погон. Без знаков различия. Без всего, кроме одной нашивки на рукаве — серебряный круг с точкой посередине. Лица не разглядеть — слишком ярко. Но Артём почувствовал взгляд. Тяжёлый, пронизывающий, такой, от которого хочется опустить глаза и признаться во всём, даже в том, чего не делал.
— Заходите, — сказал человек. Голос — обычный, мужской, чуть хрипловатый. Но в нём не было возраста. Как в стене, через которую Артём сюда попал.
Комендант повернулся и пошёл внутрь. Ковалёв подтолкнул Артёма в спину.
— Не смотри ему в глаза дольше трёх секунд, — шепнул лейтенант. — И не спрашивай, сколько ему лет. Потому что даже я не знаю.
Они вошли в кабинет. И дверь за ними закрылась с мягким, окончательным щелчком.
Артём оглянулся.
На стене, прямо над столом коменданта, висела карта. Не военная. Не топографическая. Карта времени. Он не знал, откуда он это понял, но понял сразу: линии на ней были не границами государств. Они были линиями судеб. Тонкими, красными, пульсирующими.
И одна из них — самая яркая — вела прямо к нему.
— Садись, историк, — сказал комендант. — Разговор будет долгим. И, пожалуйста, не ври. Врёшь ты плохо. А я... — он чуть наклонил голову, и свет упал на его лицо, — ...я очень давно не слышал правды.
Артём сел.
Папка на пюпитре за его спиной тихо шелестела страницами. Хотя ветра не было.
Никакого ветра.
Глава 3. То, чего не было
Кабинет коменданта оказался не таким, как ожидал Артём. Ни массивной мебели, ни портретов вождей, ни ковра на стене. Вместо этого — голые бетонные стены, железный стол, два стула и стеллаж с несколькими десятками папок. Ничего лишнего.
И карта времени. Она по-прежнему висела на стене, пульсируя алыми линиями.
— Ты, наверное, хочешь узнать, где ты, — сказал комендант, садясь напротив. — Я отвечу. Ты в подземном комплексе «Зеркало». Построен в 1939 году. Архитектор — неизвестен. Заказчик — неизвестен. Цель — хранение информации, которая не должна влиять на ход истории. Иронично, правда?
Артём молчал. Он всё ещё не мог оторвать взгляд от карты.
— Что это? — спросил он наконец.
— Инструмент, — ответил комендант. — Показывает временные линии. Их пересечения. Разрывы. И, — он чуть улыбнулся, — аномалии вроде тебя.
Он кивнул на одну из линий — тонкую, серебристую, которая тянулась из ниоткуда и обрывалась прямо в центре карты.
— Это ты. Твоя линия не должна была здесь появиться. Но появилась. Значит, кто-то очень хотел, чтобы ты сюда попал.
— Кто? — голос Артёма прозвучал глухо.
— Это мы и выясним, — комендант отодвинул стул и встал. — Ковалёв, покажи ему залы. Пусть посмотрит. Может быть, он сам поймёт, зачем сюда пришёл.
Ковалёв кивнул и жестом пригласил Артёма следовать за ним.
— У нас три основных хранилища, — говорил лейтенант, ведя его по коридору. — Первое — трофейные документы. Всё, что удалось вывезти из Германии, Польши, Чехословакии. Второе — наши, советские, особой важности. А третье... — он помолчал, — третье — то, чего не должно существовать.
— Что значит «не должно»?
— А ты сам посмотри, — Ковалёв толкнул тяжёлую дверь, и они вошли в зал, который был в два раза больше предыдущего.
Здесь папки лежали не на стеллажах, а на каменных плитах, как на алтарях. Каждая — отдельно, под стеклянным колпаком. Вокруг — тишина, нарушаемая только мерным гулом вентиляции.
— Это зал «Нон-дата», — сказал Ковалёв. — Здесь хранятся документы, противоречащие времени. Вещи, которые появились раньше, чем были изобретены. Люди, которые умерли до того, как родились.
Артём медленно пошёл между плитами. Под первым колпаком лежала пожелтевшая карта, датированная 1768 годом, но с нанесёнными на неё координатами секретных военных объектов 1943 года. Под вторым — письмо, написанное от руки в 1912 году, в котором автор предсказывал гибель Титаника, Первую мировую, революцию в России и.… дату собственной смерти. Точную, до минуты. Смерть наступила в указанное время. Артём проверил по табличке.
Третья плита.
Под стеклом — фотография.
Обычная, чёрно-белая, с неровными краями. На ней — мужчина лет сорока, в форме офицера царской армии, с усами и спокойным, чуть насмешливым взглядом. Ничего особенного.
Артём прочитал подпись:
«Штабс-капитан Михаил Андреевич Черкасов. 1887–1916. Погиб под Ковелем. Фотография изъята из личного дела № 7812/с, поступившего в архив 14.04.1945. На обороте — машинописная запись, сделанная рукой Черкасова, датированная 1944 годом.»
— Погодите, — Артём обернулся к Ковалёву. — Как может быть запись 1944 года от человека, который умер в 1916-м?