Alec Drake – Попаданец 1941.Семь дней до войны (страница 5)

— Кто источник?

Я не мог ответить. Не потому, что не хотел. Потому что не было источника. Был только я. Человек из будущего, который знал то, чего знать не мог.

Он бил ещё. Дважды. Трижды. Я потерял счёт. Потом меня подняли, посадили на стул. Лампа светила в лицо. Голос спрашивал:

— Кто вас послал?

— Никто.

— Какое задание вы получили?

— Никакого.

— Кто ваш связной?

— Нет связного.

Он замолчал. Потом сказал:

— Капитан, вы подписываете себе приговор. Вы это понимаете?

Я поднял голову. Губы были разбиты, во рту — вкус крови. Я посмотрел на него и сказал:

— Вы можете меня убить. Но это не изменит того, что будет двадцать второго июня.

Он смотрел на меня долго. Потом вышел. Дверь закрылась. Я остался один — в темноте, с лампой, с болью в рёбрах и во рту.

Часть третья: Прозрение

Я не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Пять. В подвале не было окон. Только лампа, стол, стул. И я.

Я сидел и думал. Не о боли. О другом. О том, что я сделал не так.

Я пытался играть по правилам. Пытался достучаться до командования, до штаба, до системы. Пытался доказать, объяснить, убедить. Но система не была готова к правде. Система была построена на вере — в пакт, в мир, в то, что война не начнётся. И любой, кто говорил иначе, становился врагом.

Я вспомнил документы. Те, что изучал годами. Приказы, донесения, сводки. В них было много слов — «паникёр», «провокатор», «немецкий шпион». Эти слова убивали людей. Людей, которые говорили правду. Людей, которые предупреждали.

Я стал одним из них.

И тут я понял: система не поможет. Не потому, что она плохая. Потому что она не может. Она не верит. Она не готова. Она будет защищаться — от правды, от страха, от самой себя.

Значит, надо действовать иначе. Вне системы. В обход. Не убеждать — делать. Не просить — брать.

Я поднял голову. В темноте подвала это было почти незаметно. Но внутри что-то щёлкнуло. Как предохранитель.

Если я не могу изменить систему — я изменю то, что могу. Склады. Связь. Дороги. Людей. Я найду тех, кто поверит. Тех, кто уже чувствует, что что-то не так. Тех, кто готов действовать без приказа.

Я знал, что меня, скорее всего, расстреляют. Или отправят в лагерь. Или будут пытать, пока я не признаюсь в том, чего не совершал. Но у меня было четыре дня. Четыре дня, чтобы сделать хоть что-то. Хоть что-то, что изменит ход событий.

Дверь открылась. Вошёл Сомов. Он выглядел усталым и злым. Посмотрел на меня, на разбитое лицо, на кровь на гимнастёрке. Потом сказал:

— Идиот.

Я не ответил.

— Вы понимаете, что вас хотели отправить в Москву? «В Лефортово?» —он говорил тихо, почти шёпотом. — Я еле отбил. Сказал, что вы — мой сотрудник, что я сам разберусь.

— Зачем? — спросил я. Голос был хриплый.

Сомов помолчал. Потом сказал:

— Потому что я проверил ещё раз. Ваши данные. Часть совпала. Не всё, но часть. И это... — он замолчал, подбирая слово, — ...это странно. Слишком странно, чтобы быть совпадением.

Он подошёл ближе:

— Я не знаю, кто вы. Не знаю, откуда у вас это. Но я знаю, что вы не шпион. Шпион бы не стал так подставляться.

Он помог мне встать.

— Пойдём. У нас четыре дня.

Часть четвёртая: Новый план

Мы сидели в кабинете Сомова. Я — с разбитым лицом и перевязанными рёбрами. Он — с папиросой и чашкой чая. На столе лежала карта.

— Что вы предлагаете? — спросил Сомов.

— Склады, — сказал я. — Опечатанные склады с боеприпасами. Их надо открыть. Сейчас. До двадцать второго.

— Это приказ командования округа. Я не могу его отменить.

— Не отменить. Обойти. Найти людей, которые откроют склады без приказа. Или с приказом — но другим.

Сомов смотрел на карту. Потом сказал:

— Есть один человек. Начальник склада в Сокулке. Старый знакомый. Если я попрошу — он сделает.

— Хорошо. Второе — связь. Радиостанции. Их надо вывести из-под удара. Спрятать. Или подготовить к эвакуации.

— Это сложнее.

— Знаю. Третье — люди. Офицеры, которые чувствуют, что что-то будет. Их надо найти. Собрать. Подготовить.

Сомов кивнул:

— Есть такие. Немного, но есть.

Он посмотрел на меня:

— Капитан, я не знаю, кто вы. Но я вижу, что вы готовы умереть за это. Значит, я с вами.

Я кивнул. Впервые за четыре дня я почувствовал, что не один.

— Четыре дня, — сказал я. — У нас четыре дня.

Сомов погасил папиросу:

— Начнём завтра. С утра.

Я вышел из кабинета. Ночь была тёмная, тёплая. Где-то играла гармошка. Люди спали, не зная, что будет.

Я знал. И теперь я знал, что делать.

Глава 5. Побег и первый выстрел

Часть первая: Не побег, а выход

Это не было побегом. Побег — это когда ты бежишь от стражи, ломаешь решётки, прыгаешь с крыши. У меня было иначе. Сомов просто вывел меня из здания через чёрный ход — под видом «перевода в другую часть». Формально я всё ещё был под следствием. Фактически — я был его человеком. И его риском.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал он на прощание, — я вас не знаю. Поняли?

— Понял.

— Держите. — Он протянул мне свёрток. Внутри был «ТТ» и две обоймы. — На всякий случай. И вот ещё. — Второй свёрток, поменьше. Деньги. Три тысячи рублей — по тем временам немало.

Я взял. Мы стояли в темноте у забора, за которым начинался лес. Дул ветер, пахло хвоей и сыростью.

— Сокулка, — сказал Сомов. — Склад. Начальник — Гриценко; старый мой товарищ. Скажете от меня: «Пётр просил передать, что погода меняется». Он поймёт.