Alec Drake – Попаданец 1941.Семь дней до войны (страница 6)

— Понял.

— И вот ещё что, капитан. — Сомов помолчал. — В лесу, южнее Сокулки, видели каких-то людей. Не наши. Не местные. Возможно — диверсанты. Будьте осторожны.

Он ушёл. Я остался один — в темноте, с пистолетом и деньгами. До войны оставалось три с половиной дня.

Часть вторая: Дорога

Я шёл лесом. Не по дороге — по обочине, вдоль опушки. Так учили в книгах, которые я читал. Так делали люди, которые не хотели попасть в засаду. Я не знал, есть ли здесь засады. Но я знал, что немцы уже перебрасывают через границу группы — диверсантов, разведчиков, радистов. Они шли тихо. Они шли первыми.

Лес был тихий. Слишком тихий. Я останавливался каждые сто метров, слушал. Птицы. Ветер. Где-то далеко — собака лаяла. Мирные звуки. Но под ними, глубже, было что-то ещё. Напряжение. Как перед грозой.

Я думал о Сомове. Почему он мне помог? Он не верил мне до конца. Он сам это сказал. Но что-то в нём дрогнуло. Может быть, он тоже чувствовал. Может быть, он тоже знал, что что-то будет. Просто не мог сказать вслух.

Я думал о Баранове. Майор из штаба. Спокойный, уверенный. Слишком спокойный. Слишком уверенный. Он остался в городке. Он ждал. Чего? Моего возвращения? Или чего-то другого?

Я думал о времени. Три с половиной дня. Восемьдесят четыре часа. Пять тысяч минут. Каждая минута — как капля крови. Я чувствовал, как они уходят.

К рассвету я вышел к Сокулке. Это было большое село — вернее, местечко, как говорили тогда, — с деревянными домами, костёлом и складскими ангарами на окраине. Склад стоял у леса — длинное здание из красного кирпича, обнесённое забором. Охрана — двое красноармейцев у ворот.

Я подошёл. Часовой окликнул:

— Стой! Кто идёт?

— Капитан Ковалёв, НКВД. К начальнику склада.

— Документы.

Я показал. Он долго изучал, потом сказал:

— Ждите.

Ждал я минут двадцать. Потом вышел начальник склада — Гриценко; грузный мужчина лет пятидесяти, с усами и красным лицом. Он смотрел на меня настороженно.

— Слушаю.

— Пётр просил передать, что погода меняется, — сказал я.

Гриценко замер. Потом посмотрел на меня внимательнее. Потом сказал:

— Заходите.

Мы сидели в его кабинете — маленькой комнате с железной печью, столом и портретом Сталина на стене. Гриценко налил чай, поставил передо мной. Спросил:

— Что случилось?

— Склады надо открыть, — сказал я. — Сегодня. Завтра. До двадцать второго.

— До какого двадцать второго?

— До войны, — сказал я.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Вы понимаете, что это значит? Приказ командования. Склады опечатаны. Если я открою — меня под трибунал.

— Если не откроете — людей убьют без патронов.

— Вы уверены?

— Уверен.

Он встал, подошёл к окну. Стоял спиной. Потом сказал:

— Пётр — хороший человек. Если он просил — значит, что-то есть.

Обернулся:

— Сколько времени нужно?

— Два дня. Чтобы раздать патроны по частям. Чтобы подготовить транспорт.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаю.

Часть третья: Лес

Я вышел со склада в полдень. Солнце стояло высоко, жара была тяжёлая. Я шёл обратно — той же дорогой, через лес. Теперь я знал, что у меня есть хоть что-то. Склад откроется. Патроны будут. Это маленькая победа. Но победа.

Я думал о следующем шаге. Связь. Радиостанции. Люди. Баранов. Всё это надо было решать. Но сначала — вернуться в городок.

Я услышал их, когда до опушки оставалось метров двести. Голоса. Немецкая речь. Я замер. Упал за куст, прижался к земле. Сердце билось где-то в горле.

Двое. Может, трое. Они стояли у дерева, разговаривали. В руках — автоматы. Немецкие. «MP-40». Я знал их по фотографиям. У одного — рация за спиной. У другого — сумка с чем-то. Карты? Взрывчатка?

Диверсанты. Те самые, о которых говорил Сомов. Они уже здесь. Уже перешли границу. Уже готовы.

Я лежал и думал: что делать? У меня пистолет. У них — автоматы. Их больше. Если я вступлю в бой — я умру. Если я уйду — они останутся. Они сделают то, за чем пришли. Взорвут мост, перережут связь, убьют кого-то.

Я знал, что должен сделать. Я не хотел это делать. Но я знал.

Я пополз. Тихо, медленно, в обход. Кусты, трава, корни. Я обошёл их по дуге. Вышел сзади. Один стоял ближе — тот, с рацией. Я поднял пистолет. Руки дрожали. Я никогда не убивал человека. Никогда.

Я выстрелил.

Первый выстрел попал ему в спину. Он упал. Второй — в голову, контрольный, как учили в книгах. Второй диверсант обернулся, вскинул автомат. Я выстрелил ещё. Раз, два, три. Он упал, но не сразу — осел на колени, потом набок. Автомат выпал.

Третий — тот, что был дальше — побежал. Я выстрелил ему вслед. Промах. Ещё раз. Он упал в кусты. Я не знал, попал или нет. Я не стал проверять. Я лежал за деревом и смотрел, как кровь впитывается в землю.

Я убил человека. Двух. Может, трёх. Я никогда не забуду их лиц. Того, что был с рацией — молодой, светловолосый. Того, второго — с усами. Они были врагами. Они пришли убивать. Но они были людьми.

Я поднялся. Меня трясло. Я подошёл к телам. Обыскал. У первого — карта. У второго — документы. У третьего, которого я не нашёл, — ничего. Я забрал карту и документы. Потом ушёл.

Часть четвёртая: Последствия

Я вернулся в городок к вечеру. Усталый, грязный, с кровью на руках — не своей. Сомов ждал меня в кабинете.

— Что случилось? — спросил он, увидев моё лицо.

Я положил на стол карту и документы:

— Диверсанты. В лесу, южнее Сокулки. Трое. Двоих я убил. Третий ушёл.

Сомов смотрел на меня. Потом на карту. Потом на документы.

— Это... — он развернул карту. — Это схема мостов. Железнодорожных. Через Буг.

— Они готовились, — сказал я. — Давно.

Сомов кивнул. Потом сказал:

— Капитан, вы понимаете, что вы только что сделали?

— Убил людей.

— Вы предотвратили диверсию. Может быть, не одну. — Он помолчал. — Но вы также понимаете, что теперь они знают, что мы знаем. Они будут действовать быстрее.

— Знаю.

— И ещё. — Сомов посмотрел на меня. — Баранов. Он спрашивал о вас. Сегодня утром. Где вы, когда вернётесь.