Alec Drake – Попаданец 1941.Семь дней до войны (страница 3)

— Верховцев; Николай Александрович. Прибыл из Москвы. Проверка по вашему сигналу.

Я похолодел. Из Москвы. Так быстро. Значит, Сомов всё-таки сообщил. Или у него уже были свои подозрения.

Верховцев открыл папку, лежавшую перед ним. Я увидел знакомые листы — те, что я писал вчера. Значит, их нашли. Под матрасом. Обыск.

— Капитан Ковалёв, — сказал Верховцев мягко. — Мы изучили ваши записи. Весьма... подробные. Дата, время, направления ударов, номера частей. Это очень серьёзно.

Я молчал.

— Откуда у вас эти сведения?

— Источник, — сказал я. — Который я не могу раскрыть.

— Понимаю, — Верховцев кивнул. — Но вы должны понимать: в сложившейся обстановке такая информация — либо провокация, либо диверсия. Вы знаете, что за это бывает.

Он листал мои записи. Потом остановился на одном листе:

— Вот здесь вы пишете: «28-я танковая дивизия, 22 июня, 6:00, южнее Бреста». Капитан, откуда вы знаете номера дивизий вермахта?

Я не знал, что ответить. Я знал это из документов, из книг, из архивов. Но здесь, в 1941 году, эта информация была известна только тем, кто имел доступ к разведданным. А Ковалёв, судя по всему, не имел.

Верховцев продолжил:

— Вот здесь: «Гудериан, 2-я танковая группа, обход Бреста с юга». Капитан, вы понимаете, что это значит?

Я понимал. Это значит, что я — либо гений разведки, либо шпион, который знает слишком много.

— Товарищ Верховцев, — сказал я. — Я не могу объяснить, откуда я это знаю. Но я знаю, что это правда. И если вы не сделаете ничего — через семь дней это станет реальностью.

— Шесть, — сказал Верховцев.

— Что?

— Шесть дней. Сегодня шестнадцатое. Война — двадцать второго. Шесть дней.

Он смотрел на меня внимательно, без всякой эмоции. Потом сказал:

— Капитан, я склонен думать, что вы либо сумасшедший, либо провокатор. Но есть третий вариант. Вы — источник, который получил информацию, но не может её объяснить. Это бывает. Люди иногда чувствуют то, чего не должны. Но в нашем деле чувства — не доказательство.

Он закрыл папку.

— Я оставлю вас здесь на сутки. За это время мы проверим всё, что вы написали. Если хоть что-то подтвердится — поговорим иначе. Если нет...

Он не договорил. И так было ясно.

Меня увели. Я сидел в комнате — чистой, но пустой, с решёткой на окне — и думал. Я знал, что не могу доказать своё происхождение. Никак. Если я скажу правду — меня отправят в психушку. Если буду молчать — меня расстреляют как шпиона. Если попытаюсь бежать — меня найдут.

Парадокс наблюдателя. Я знал будущее, но не мог его изменить, потому что для этого надо было, чтобы мне поверили. А чтобы мне поверили, надо было доказать невозможное.

Я лёг на койку, закрыл глаза. В голове билась одна мысль:

Шесть дней.

Шесть дней до войны. И я — в камере. Один.

Глава 3. Шкура предателя

Часть первая: Сутки в клетке

Меня продержали в комнате с решёткой ровно сутки. Приносили еду — пустые щи, кашу, чай. Водили в уборную под конвоем. Никто со мной не разговаривал. Это была не тюрьма — это была проверка. Меня изучали. Смотрели, как я реагирую на изоляцию, на тишину, на неизвестность.

Я использовал это время. Сидел на койке, закрыв глаза, и вспоминал. Всё, что знал о первых днях войны. Документы, сводки, мемуары, архивные материалы, которые я изучал годами. Я прокручивал в голове карты, схемы ударов, номера частей. Я знал, что если мне дадут шанс — хотя бы один шанс — я должен быть готов.

На второе утро дверь открылась. Вошёл сержант:

— Товарищ капитан, к майору.

Сомов ждал меня в том же кабинете. На этот раз он был один. Верховцев уехал — или сделал вид, что уехал. Сомов выглядел уставшим, под глазами были тёмные круги. Он жестом показал на стул.

— Садитесь.

Я сел. Он молчал долго. Потом сказал:

— Капитан, мы проверили вашу информацию. Частично.

Я ждал.

— Часть сведений, которые вы изложили, совпадает с данными разведки. Не всё, но часть. Это... настораживает.

Он смотрел на меня, как на головоломку, которую не мог решить.

— Вы понимаете, что это значит?

— Что мне начинают верить?

— Что вам начинают... не доверять ещё больше, — сказал Сомов. — Потому что если вы знаете то, что знают только в Москве, значит, вы либо свой, либо чужой. Третьего нет.

Я молчал. Он был прав. Третьего не было.

— Мы не будем вас арестовывать, — продолжил Сомов. — Пока. Вы останетесь в городе, под наблюдением. И будете работать.

— Работать?

— Да. У нас тут есть задачи. Приграничная зона. Диверсанты, шпионы, паникёры. Вы — капитан госбезопасности. Работайте.

Он подвинул ко мне папку:

— Вот список подозрительных лиц. Проверьте. Докладывайте лично мне.

Я взял папку. Внутри были фотографии, фамилии, краткие справки. Люди, которых подозревали в связях с немцами. Или просто в нелояльности. Я знал, что в 1941 году такие списки часто были результатом доносов и паранойи. Но среди них могли быть настоящие шпионы.

— Есть один момент, — сказал Сомов, когда я встал. — В городе находится офицер связи из штаба округа. Майор Баранов. Он курирует вопросы взаимодействия с местным гарнизоном. Познакомьтесь. Он может быть полезен.

Я кивнул. И вышел.

Часть вторая: Майор Баранов

Баранов нашёлся в штабе гарнизона — в старом здании на окраине, где пахло пылью и канцелярским клеем. Меня проводили в кабинет. Хозяин — майор лет сорока, с гладко выбритым лицом, аккуратными усами и внимательными серыми глазами — поднялся навстречу.

— Капитан Ковалёв? — сказал он с лёгкой улыбкой. — Наслышан. Говорят, вы привезли какие-то... тревожные сведения.

Я пожал его руку. Рукопожатие было крепким, но чуть слишком долгим. Так пожимают руки люди, которые хотят показать, что они вам рады. Или которые хотят проверить вашу реакцию.

— Сведения есть, — сказал я. — Но не все разделяют мою тревогу.

— Понимаю, — Баранов кивнул. — Садитесь. Чай? Папиросы?

Я сел. Он налил чай из термоса — роскошь по тем временам. Закурил. Смотрел на меня спокойно, чуть насмешливо.

— Итак, капитан. Что вы знаете?

Я решил проверить его. Не открываться сразу. Историк во мне знал: шпионы часто выдают себя вопросами. Слишком настойчивыми, слишком точными, слишком своевременными.

— Немцы готовят нападение, — сказал я. — Вы это знаете?

Баранов затянулся, выпустил дым:

— Знаю, что обстановка сложная. Но нападение... Это громко сказано. У нас пакт. Провокации возможны, но война...