Alec Drake – Попаданец 1941. Битва за Москву (страница 6)

— Товарищ полковник... — начал Воронов.

— Молчать! — Полковник посмотрел на него. — Ты тоже хорош. Притащил сюда неизвестно кого. Без документов. Без проверки. Ещё раз — пойдёшь под трибунал.

Воронов замолчал. Посмотрел на Алексея. В глазах — вина. И бессилие.

Алексей стоял. Смотрел на полковника. На человека, который не верил. На человека, который через месяц будет проклинать себя. Или не будет. Если выживет.

— Я говорю правду, — сказал он тихо. — Вы поймёте. Потом. Когда будет поздно.

Полковник не ответил. Отвернулся.

Алексея увели.

Его посадили в подвал. Тёмный, холодный. С соломой на полу. С ведром в углу. С решёткой на окне.

Он сидел на соломе. Смотрел в стену. Думал.

«Первый провал, — думал он. — Я знал, что так будет. Знал, что не поверят. Но всё равно попытался. И что теперь?»

Ответ был прост. Теперь — расстрел. Или трибунал. Или что-то ещё. Война не любит тех, кто знает слишком много.

Он закрыл глаза. Попытался вспомнить. Дата. Место. Направление. Волоколамск. Гот. Клин. Солнечногорск. Канал. Москва.

«Если бы я мог доказать, — думал он. — Если бы я мог показать им что-то. Что-то конкретное. Что-то, что они смогут проверить. И тогда...»

Он открыл глаза. В подвале было темно. За окном — тихо. Где-то далеко — гул. Война шла. Без него.

Он вспомнил мальчика. Того самого. На дороге. С красным пятном на рубахе. И подумал: «Я не смог его спасти. Но, может быть, смогу спасти других. Если выживу».

Он лёг на солому. Закрыл глаза. И стал ждать.

Утром пришли.

Двое. С винтовками. Один — тот самый, с прыщавым лицом. Другой — молчаливый, с пустыми глазами.

— Вставай, — сказал прыщавый.

Алексей встал. Ноги затекли. Голова кружилась. Он не ел сутки. Или больше. Не помнил.

Его вывели. Из подвала. На улицу. Утро было серым. Холодным. Люди шли мимо. Не смотрели.

— Куда? — спросил Алексей.

— На трибунал, — сказал прыщавый. — Точнее, на суд. Военный трибунал. По законам военного времени.

Алексей кивнул. Он знал, что это значит. Расстрел. Или штрафбат. Что хуже — не понять.

Его вели через деревню. К дому. Большому. Кирпичному. Единственному уцелевшему. У входа — часовой. Внутри — люди. Военные. Много.

За столом — трое. Председатель. Судьи. Прокурор.

Алексей стоял. Смотрел. Ждал.

— Смирнов Алексей Николаевич, — начал председатель. — Вы обвиняетесь в паникёрстве, распространении ложных сведений, подрыве боевого духа Красной армии и подозрении в шпионаже в пользу противника. Признаёте себя виновным?

Алексей молчал. Потом сказал:

— Я говорю правду.

— Правду, — повторил председатель. — Какую правду?

— Немцы пойдут через Волоколамск. Через Клин и Солнечногорск. К каналу имени Москвы. Если вы не укрепите этот участок — они будут в Москве к концу ноября.

Председатель посмотрел на него. Долго. Потом — на прокурора. Тот кивнул.

— Свидетели, — сказал председатель. — Есть?

Вошёл человек. В форме. Немолодой. С усталыми глазами. Тот самый полковник. Который не поверил.

— Подтверждаю, — сказал он. — Гражданин Смирнов распространял панические сведения о якобы готовящемся наступлении немцев на Волоколамском направлении. Данные сведения не соответствуют действительности и подрывают боевой дух.

— Ложь! — крикнул Алексей. — Это не ложь! Это правда!

— Молчать! — рявкнул председатель. — Ещё слово — и я прикажу вывести вас.

Алексей замолчал. Смотрел на полковника. На человека, который убивал его. Своим неверием.

Полковник не смотрел на него. Смотрел в сторону.

— Свидетели защиты? — спросил председатель.

Тишина.

— Нет, — сказал председатель. — Суд удаляется на совещание.

Они вышли. Алексей остался стоять. Один. В комнате. С часовым. Смотрел в стену.

«Вот и всё, — думал он. — Первый провал. И последний. Я не смог. Не успел. Не доказал».

Он вспомнил цилиндр. Тот самый. В кармане куртки. Который привёл его сюда. Может быть, он мог бы... Но нет. Не сейчас. Не здесь.

Суд вернулся. Быстро. Слишком быстро. Председатель сел. Посмотрел на бумагу. Потом — на Алексея.

— Военный трибунал, — начал он, — рассмотрев дело гражданина Смирнова Алексея Николаевича, постановил: признать виновным в паникёрстве и распространении ложных сведений. Приговорить к высшей мере наказания — расстрелу.

Алексей закрыл глаза.

«Всё, — подумал он. — Конец».

— Приговор привести в исполнение немедленно, — сказал председатель.

Алексея взяли под руки. Повели. Он не сопротивлялся. Ноги двигались сами. Голова — пустая.

Его вывели на улицу. К стене. Поставили. Отошли. Винтовки — на изготовку.

Алексей смотрел на небо. Серое. Низкое. Холодное. Он видел такое небо в детстве. В Твери. Когда шёл снег.

«Вот и всё, — подумал он. — Не успел».

Он закрыл глаза.

И тогда — далеко. На западе. Там, где был фронт — ухнуло. Громко. Близко. Будто земля раскололась.

Все замерли. Посмотрели на запад. Там — над лесом — поднимался дым. Чёрный. Густой. И ещё — гул. Низкий. Постоянный. Артиллерия.

— Немцы! — крикнул кто-то. — Прорыв!

Командир конвоя посмотрел на Алексея. Потом — на запад. Потом — снова на Алексея.

— Отставить, — сказал он. — В укрытие!

Все бросились врассыпную. Алексей остался стоять. У стены. Один. Смотрел на запад. На дым. На то, что приближалось.

Он знал, что это. Немцы. Прорыв. Тот самый. На Волоколамском направлении. Который он предсказал. Который ему не поверили.

«Я же говорил, — подумал он. — Я же говорил».

Он оттолкнулся от стены. Пошёл. Куда? Не знал. Просто пошёл. В сторону штаба. Туда, где были люди. Где была война.