Alec Drake – Попаданец 1941. Битва за Москву (страница 7)

Он должен был сказать им. Ещё раз. Пока не поздно.

Глава 4. Отсрочка

Первое, что Алексей почувствовал — не страх. Злость.

Гул нарастал. С запада, от леса, шла волна звука — тяжёлая, низкая, будто кто-то тащил по небу огромный лист железа. Земля под ногами дрожала. В окнах домов лопались стёкла. Где-то за деревней, у самого горизонта, вставали чёрные столбы дыма — один, второй, третий.

Артиллерия. Немецкая. Близко.

Алексей стоял у стены, к которой его минуту назад поставили расстреливать. Руки свободны — конвой разбежался. Винтовки валялись в грязи. Никто не смотрел на него. Никому не было дела до приговорённого.

Всем было дело до немцев.

— В укрытие! — орал кто-то. — В укрытие, мать вашу!

Люди метались по улице. Кто-то бежал к лесу. Кто-то — к штабу. Кто-то просто стоял и смотрел на запад, будто ждал, что оттуда сейчас выйдет что-то, чего нельзя остановить.

Алексей сделал шаг. Потом второй. Потом побежал.

Не от немцев. К штабу.

Он знал: там карта. Там люди. Там полковник, который его приговорил. И теперь — когда первый снаряд уже разорвался за околицей — этот полковник, может быть, вспомнит, что ему говорили. Может быть, поймёт.

Может быть. Но, скорее всего, нет.

Он вбежал в дом, где шёл трибунал. Дверь была распахнута. Внутри — хаос. Бумаги на полу. Перевёрнутый стул. Портрет Сталина висел косо, будто кто-то задел его в спешке. За столом — никого.

Алексей подошёл к карте. Нашёл Волоколамск. Нашёл Клин. Солнечногорск. Канал.

Взял карандаш — красный, валялся на полу — и провёл линию. От Волоколамска на восток. К Клину. От Клина — на Солнечногорск. От Солнечногорска — к каналу.

— Вот здесь, — сказал он вслух. — Они пойдут здесь.

— Ты что здесь делаешь?

Алексей обернулся.

В дверях стоял Воронов. В шинели, наброшенной на плечи. С пистолетом в руке. Смотрел на Алексея — и на карту. На красную линию. На то, что он нарисовал.

— Ты... — начал Воронов.

— Слушайте, — перебил Алексей. — Сейчас. Немцы прорвались здесь. — Он ткнул в карту, западнее деревни. — Это передовой отряд. Разведка боем. Основные силы пойдут через сутки. Через Волоколамск. Я знаю.

Воронов молчал. Смотрел на него. Долго.

Потом — опустил пистолет.

— Ты понимаешь, что тебя должны были расстрелять? — спросил он.

— Понимаю.

— И ты вернулся.

— Вернулся.

— Зачем?

Алексей посмотрел на него. На человека, который вчера забрал его паспорт. Который сегодня, может быть, спас ему жизнь — или, наоборот, погубил.

— Потому что, если я не скажу — они дойдут до Москвы, — сказал Алексей. — Не через месяц. Через две недели. Если их не остановить здесь. — Он снова ткнул в карту. — Здесь. На этом рубеже.

За окном — новый взрыв. Ближе. Стёкла в рамах задрожали, но не вылетели. Где-то рядом закричал человек. Потом — тишина.

Воронов подошёл к карте. Посмотрел на линию. Потом — на Алексея.

— Допустим, — сказал он. — Допустим, ты не врёшь. Допустим, ты знаешь. Что ты предлагаешь?

— Противотанковую оборону, — сказал Алексей. — Здесь, здесь и здесь. — Он показал три точки. — Противотанковые ружья, артиллерия, сапёры. Мины. Подвижные группы. Они пойдут танками. Если мы их встретим — они увязнут. Если нет — пройдут.

— Откуда ты знаешь, что они пойдут именно здесь? — спросил Воронов. — Ты сказал — из будущего. Но я не верю в будущее. Я верю в факты.

Алексей замолчал.

Он не мог сказать правду. Не мог объяснить про цилиндр. Про институт. Про всё, что было. Это не факт. Это — безумие.

Но было что-то другое. Что-то, что он знал. Из книг. Из архивов. Из документов, которые читал в другой жизни.

— Разведка, — сказал он. — У вас есть разведка. Пошлите людей. Туда. — Он показал на карту. — В район Волоколамска. Пусть посмотрят. Если я прав — они увидят сосредоточение танков. Если нет — я соврал.

Воронов смотрел на него. Долго. Потом — усмехнулся.

— Ты либо гений, — сказал он, — либо идиот. Но у нас нет времени. — Он посмотрел на карту. — Ладно. Я доложу. Но не тебе. И не сейчас. Сначала — бой.

За окном — снова взрыв. Ближе. Воронов подошёл к окну. Посмотрел.

— Немцы, — сказал он тихо. — Идут.

Они вышли на улицу. Деревня горела. Не вся — но крайние дома уже полыхали. Люди бежали. Кто-то — с винтовкой. Кто-то — с ящиком. Кто-то — просто бежал.

Алексей смотрел на запад. Там, за лесом, — вспышки. Артиллерия. И гул. И дым.

— Слушай, — сказал Воронов. — Ты можешь идти?

— Могу.

— Тогда — вон туда. — Он показал на восток. — За деревней — машина. Полуторка. В ней — документы штаба. Я должен их вывезти. Ты поможешь.

— А как же... — Алексей не договорил.

— Расстрел? — Воронов усмехнулся. — Отложен. До выяснения. Если ты прав — тебя не расстреляют. Если нет — я сам тебя застрелю. Договорились?

Алексей кивнул.

Они побежали. Через деревню. Мимо горящих домов. Мимо людей, которые кричали. Мимо трупов — уже были трупы. Немецкие снаряды не разбирали, кто свой, кто чужой.

У полуторки — машина, старая, с облезлой краской — уже суетились люди. Грузили ящики. Папки. Карты.

— Быстрее! — кричал кто-то. — Быстрее!

Воронов подбежал. Что-то сказал. Ему кивнули. Он обернулся к Алексею.

— Садись в кузов. Держись.

Алексей забрался в кузов. Упал на ящики. Машина рванула. Затряслась. Понеслась.

Он смотрел назад. На деревню. На огонь. На дым. На то, что оставалось позади.

И думал: «Я жив. Пока жив. И у меня есть шанс».

Ехали долго. По разбитой дороге. Мимо сожжённых деревень. Мимо колонн — военных, гражданских. Мимо всего, что осталось от фронта.

Алексей сидел в кузове. Смотрел на небо. Серое. Низкое. Холодное.

Он думал о том, что произошло. О трибунале. О приговоре. О том, как всё изменилось за минуту.

Он вспомнил мальчика. Того самого. На дороге. И подумал: «Если бы я успел. Если бы они поверили. Может быть, он был бы жив».

Конец ознакомительного фрагмента.