Alec Drake – Попаданец. 1380: Куликово поле без шансов (страница 2)

Он никогда не мог объяснить, как — то ли охранник напился браги допьяна, то ли вмешался кто-то сверху, то ли просто страх придал ему силы, нечеловеческие, звериные.

Он выбрался из ямы, перерезал путы об острый камень и побежал.

Не из лагеря — к лагерю. К шатру Дмитрия.

Потому что у него осталось всего несколько часов, чтобы убедить князя. Чтобы изменить диспозицию. Чтобы найти предателя. Чтобы успеть.

В небе над Доном занимался хмурый, свинцовый рассвет.

Вчера, когда Серега летел сквозь века, ему казалось, что он знает всё.

Теперь он знал только одно:

Куликовская битва, какой он помнил ее из книг, уже не наступит. Никогда.

Он опоздал родиться.

Или, наоборот, родился слишком рано.

Чтобы умереть здесь, среди грязи и крови, и утащить с собой в могилу последний шанс Руси.

Серега Ковалев бежал по мокрой от росы траве, и в его голове не было больше умных книжных цитат.

Была только молитва, которую он никогда не знал и не учил.

— Господи, дай мне один день. Всего один день.

Небо молчало.

Но в лагере уже трубили сбор.

Глава 1. Дмитрий vs «Стратег»

Серегу приволокли обратно в шатер через час после того, как он вырвался из ямы.

Двое рослых гридей в пластинчатых доспехах несли его, как куль с овсом — за руки и за ноги, так, что лопатки трещали, а подбородок чертил по мокрой траве. В шатре его бросили на колени перед Дмитрием, и князь посмотрел на него так, как смотрят на вещь, которую еще не решили — выбросить или использовать.

— Бегал, — сказал один из гридей, вытирая пот с лица. — Проломил голову Митяю, сука. Митяй теперь в беспамятстве.

— Митяй — пьянь, — холодно ответил Дмитрий. — Оставьте нас.

Гриди переглянулись, но вышли. Полог шатра упал, отсекая утренний шум лагеря — ржание коней, лязг оружия, матерщину ратников, просыпающихся на жесткой земле.

В шатре остались трое: князь Дмитрий Иванович Московский, князь Владимир Андреевич Серпуховской и воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский. Трое, от которых зависело, будет ли битва завтра — или сегодня, или никогда.

Серега поднял голову. Горло саднило. Губы потрескались от вчерашней лихорадки — или страха. Он попытался говорить внятно, весомо, как на защите диссертации, когда комиссия задает неудобные вопросы.

— Княже, я не колдун. И не шпион. Я — человек, который знает, что будет. Знает, как выстроить полки. Знает, где ударит Мамай. Знает, что засадный полк должен стоять в Зеленой Дубраве, а не на правом фланге. Я знаю, что Пересвет умрет в поединке с Челубеем. Я знаю, что вы снимете царские доспехи и отдадите их боярину Бренку, чтобы самим биться в простом платье. И я знаю, что без меня вы проиграете.

Тишина.

Дмитрий медленно погладил бороду. Владимир Храбрый усмехнулся краем губ. Боброк остался неподвижен, как изваяние.

— Красиво говоришь, — сказал Владимир, наклоняясь к уху Дмитрия. — Складно. Почти как поп.

— Почти как бес, — поправил Дмитрий. Он встал из-за стола, обошел Серегу кругом, остановился за спиной. Голос ударил сзади — тяжелый, вязкий:

— Откуда ты знаешь про Пересвета? Про Бренка? Это мы вчера на совете решили, вшестером. И из шестерых никто не выходил из шатра до утра.

— Я же сказал, — Серега стиснул зубы. — Я знаю будущее. Я из другого времени. Из-за... из-за этого.

Он оглянулся в поисках чего-то, что могло бы его подтвердить. Бесполезно. В четыреста лет разницы не было ни часов, ни телефона, ни зажигалки. Только голые руки, грязная рубаха и спекшиеся губы.

— Покажи знамение, — сказал Боброк впервые. Голос тихий, масляный, но в нем — сталь. — Сотвори чудо, и поверим.

— Я не могу творить чудеса, — выдохнул Серега. — Я не маг. Я просто... я читал об этом. В книгах. Которые напишут через шестьсот лет.

Владимир расхохотался. Громко, по-мальчишески, но смех оборвался резко — как ножом по горлу.

— Через шестьсот лет книг не будет. Будет второе пришествие. Или антихрист. Или конец света. Так попы говорят.

Серега хотел объяснить про Гутенберга, про печатный станок, про архивы, про историческую науку — и понял, что все эти слова для них пустой звук. Хуже — богохульство.

Дмитрий вернулся на место, сел, устало потер переносицу.

— Допустим, ты не колдун. Допустим, ты от Господа послан. Скажи мне тогда то, чего никто не знает. Не про наши полки — про свои.

— Про свои? — не понял Серега.

— Про орду, — вмешался Владимир. — Скажи, где у Мамая слабина. Скажи, куда ударит первым. Скажи, сколько у него туменов на правом крыле. Если ты с неба упал, то должен знать.

Серега закрыл глаза.

Лекция № 4. Курс «История военного дела в Средневековой Руси». «Куликовская битва: диспозиция противников».

— Мамай привел от тридцати до сорока тысяч, — начал он медленно, как по бумажке. — Тяжелая конница генуэзцев — в центре. Ясы и буртасы — на левом фланге. Пехота — в первом эшелоне, чтобы вымотать наши сторожевые полки. Аланы — на правом крыле. Резерв — лучники, они должны имитировать отступление и заманить большой полк под перекрестный огонь. Замысел Мамая — окружить русскую рань, чем подойдет засадный полк.

Он открыл глаза.

Дмитрий побледнел. Владимир перестал улыбаться. Боброк медленно кивнул, как человек, который услышал то, что сам думал, но не говорил вслух.

— Это слово в слово, — прошептал Владимир, — как дьяк Сергий докладывал вчера. А дьяка Сергия никто, кроме нас троих, не слушал.

Серега облегченно выдохнул. Получилось. Поверили.

А потом Дмитрий сделал жест рукой, и полог шатра откинулся. Внутрь вошли двое — низкорослый чернец с подозрительными быстрыми глазами и пожилой боярин с тяжелым, одутловатым лицом.

— Отец Пафнутий, боярин Кузьма, — представил их Дмитрий. — Мои ближники. Слово молвите.

Чернец подошел к Сереге вплотную, заглянул в глаза.

— Бесноватый, — вынес вердикт. — Глаза бегают, зрачки неровные. Глаголет складно, а правды в речах нет. Господь не дал бы мирянину знать волю свою о битве, кроме как через церковь.

Боярин Кузьма фыркнул:

— Лазутчик. Чистой воды лазутчик. Мамай таких бродяг засылает пачками. Все вызнал про наши планы — а теперь лезет с откровениями, чтобы нас запутать. Вели казнить, княже. Пока ряды не мутил.

Серега дернулся, но гриди схватили за плечи.

— Нет! — крикнул он. — Я могу доказать! Дайте мне день. Один день. Позвольте отдать один приказ. Если он исполнится в точности, как я скажу, — значит, я прав.

— Какой приказ? — спросил Боброк.

Серега знал, что скажет. Единственный козырь, который не смогут подделать.

— Отправьте трех лазутчиков вверх по Дону, в Которосль. Пусть поднимутся на полтора дня пути — и найдут брод. Не тот, где сейчас орда стоит, а другой, выше. Мамай о нем не знает. Через тот брод Ягайло поведет литовцев, чтобы ударить нам в тыл.

В шатре снова стало тихо.

Боброк перевел взгляд на Дмитрия. Дмитрий — на Владимира. Владимир — на дьяка Сергия, который до этого молчал в углу.

Дьяк Сергий вдруг хихикнул — тонко, противно.

— Про брод я даже тебе, княже, не докладывал, — сказал он глядя на Серегу, как на приговоренного. — Потому что сам не знал. А вот откуда знает этот проходимец — ума не приложу.

Тут впервые за всю сцену у Сереги по спине пробежал холод.

Он назвал имя дьяка Сергия только сейчас. А этот дьяк только что сказал, что про брод князю не докладывал.